Постисламизм: меняющийся облик политического ислама

Асеф Баят, профессор Иллинойсского университета, соавтор и редактор сборника «Постисламизм: меняющийся облик политического ислама» (Asef Bayat, editor, Post-Islamism: The Changing Faces of Political Islam. New York and Oxford: Oxford University Press, 2013), отвечает на вопросы сайта Jadaliyya.com.

В: Что побудило вас к составлению этого сборника?

О: Основным мотивом было осознание того, что в изучении исламизма есть серьёзный пробел. О политическом исламе написано очень много, в том числе и солидных научных работ, но всё ещё преобладает взгляд на него как на нечто статичное, неспособное меняться. Даже те исследователи, что отмечают определённые изменения в некоторых исламистских движениях, редко формулируют направление этой эволюции или логику, стоящую за ней. Первоначально идея «постисламизма» родилась у меня в Иране середине 1990-х, где я наблюдал серьёзное переосмысление исламистской политики как среди самих исламистов, так и в более широких кругах. И уже тогда я чувствовал, что подобные явления происходят в других частях мусульманского мира, хотя и с разной степенью охвата и интенсивности. Но эти тенденции следовало изучать, документировать и систематически анализировать.

Книга «Постисламизм: меняющийся облик политического ислама» представляет собой попытку такого исследования. Задача слишком велика для одного человека, поэтому книга – результат сотрудничества группы учёных.

В: Каким темам, вопросам, источникам посвящена книга?

О: Главных вопросов два. Во-первых, каким образом рассказывать истории исламизма в странах мусульманского большинства? Во-вторых, что говорят нам эти истории о понятии «постисламизма»? Исторические нарративы говорят о множестве путей эволюции идеологии, языка и практики политического ислама в десяти мусульманских странах – Египте, Иране, Индонезии, Ливане, Марокко, Пакистане, Турции, Саудовской Аравии, Судане и Сирии.

Эти нарративы указывают также на причины данных трансформаций. Разнообразный исторический опыт десяти стран породил сложную и многослойную картину религиозной политики. Вопрос в том, какова логика этих трансформаций. Такие характеристики как «радикализация», «смягчение» или «прагматизм» оказались неадекватными для описания природы перемен — просто потому что такая терминология в основе своей описательна и потому лишена аналитической точности. Книга предполагает, что пересмотренный концепт «постисламизма», возможно, позволяет лучше понять дух перемен внутри исламистского движения за последние тридцать лет. Сложные истории исламистской политики в изложении авторов книги дают весьма плодотворный эмпирический базис для работы с ранее предложенным понятием «постисламизма». Сами эти истории, равно как и критические замечания соавторов, помогли мне переосмыслить этот концепт, уточнить идею и обогатить её новыми уровнями нюансов.

В: Как связана книга с вашими предыдущими работами, и не противоречит ли им?

О: Эта книга служит продолжением моей десятилетней научной деятельности в области природы и динамики религиозной политики в мусульманском мире. «Постисламизм» связывает воедино различные её направления. В небольшой статье 1996 года «Наступление постисламистского общества» я впервые попытался сформулировать понятие «постисламизма» для изложения и объяснения сути перемен, которые претерпел исламизм в Иране в середине 1990-х. Эта идея была развита в книге «Демократизация ислама: социальные движения и постисламистский поворот» (2007). В ней я попытался концептуализировать «постисламизм» в терминах тех условий и структур, что выходят за рамки исламизма (основанного на религиозности, ответственности и религиозном государстве) и вмещают в себя более широкие проекты, основанные на религиозности, правах и гражданском государстве.

Когда вышла «Демократизация ислама», в Европе, а также Иране, Судане, Индонезии и Турции шли оживлённые дебаты на эту тему (большую роль в них сыграли, помимо прочих, работы Оливье Руа). Но моя формулировка «постисламизма» была основана в первую очередь на опыте Исламской Республики Иран 1990-2000-х гг., особенно периода реформистского правительства Мохаммада Хатами (1997-2004). Но для меня оставалось вопросом: что происходит в других мусульманских странах?

Данная книга, «Постисламизм», посвящена именно этому вопросу. В ней концепт «постисламизма» усложнён, чтобы охватить сложные и многослойные истории исламизма в различных обществах мусульманского большинства. Она определяет «постисламизм» как критический отход от исламистской политики под давлением внутренних или внешних сил, побуждающих религиозных акторов смириться с тем фактом, что о правах человека и демократическом правлении приходится задуматься всерьёз.

В: Какому читателю предназначена книга, и на какой эффект от неё вы рассчитываете?

О: Первыми читателями, вероятно, будут учёные, студенты, исследовательские организации и политики. Это, несомненно, важно, поскольку книга позволяет под другим углом взглянуть на политический ислам и динамику его развития. Я также надеюсь, что книга будет интересна и информированной публике как противовес доминирующим в СМИ взглядам.

Но в первую очередь мне хотелось бы, чтобы эту книгу прочли лидеры и активисты исламистских движений в странах мусульманского большинства. Я надеюсь, что это позволит им вписать свою политическую деятельность в широкий международный контекст и изучить, каким образом аналогичные исламистские движения и государства смогли (или не смогли) ответить на демократические и гражданско-правовые требования своих граждан, как секулярных, так и религиозных. В результате, возможно, они согласятся с тем, что не существует конфликта между благочестием и инклюзивностью, что можно оставаться мусульманином и при этом следовать демократическому этосу.

В: Над какими другими проектами вы работаете?

О: Я сейчас занимаюсь арабскими революциями – предметом, весьма популярным у исследователей. Меня в особенности интересует роль, которую сыграли в этих революциях обычные люди, низкостатусные группы. Что они делали во время восстаний? Что произошло с ними в последующие годы? О чём они думали, что говорили и делали? Я писал о политике обычных людей на Ближнем Востоке за несколько лет до революций. Новый проект в некоторых отношениях продолжает эту линию размышлений, но охватывает и новые вопросы.

В: Каково это – публиковать книгу в период яростных дискуссий о состоянии политического ислама?

О: Всегда есть соблазн делать скороспелые выводы о текущей ситуации в условиях непрерывных изменений. Но такие выводы теряют актуальность при каждом повороте событий. В наше время печатные и электронные СМИ наполнены статьями, чьё время жизни не превышает нескольких дней. Надеюсь, что наша книга не из этой категории. Её фундамент был заложен ещё до арабских революций, и тем более до нынешних споров о политическом исламе. Но публикация книги совпала с критическим для исламизма моментом, когда ему угрожает не только подавление военной силой в Египте, но и его собственная самоопределяющаяся динамика. Предсказать это было нетрудно, и в книге действительно говорится о некоторых подобных внутренних проблемах и их последствиях.

Выдержки из книги «Постисламизм: меняющийся облик политического ислама».

Разнообразие нарративов предполагает, что исламистские движения могут изменяться не в одном, а в нескольких направлениях. Иранский постисламизм развился из ощущения неспособности правящего исламистского режима удовлетворить базовые гражданские потребности. Турецкий исламизм «адаптировался» к политическим реалиям страны и к её позиции в отношении Европы. В Марокко и Индонезии (как и в Иране и Турции) исламистские партии сознательно отошли от своего исламистского прошлого, чтобы играть на сцене национальной политики, однако египетские «Братья-мусульмане» и ливанская «Хезболла» следовали иными, амбивалентными курсами. Направляемые событиями и геополитическими реалиями своих регионов, они не пытались систематически пересмотреть свои идеологии. В Египте старая гвардия «Братьев мусульман» по-прежнему продвигала программу «исламизации» в то время как «молодёжь» склонялась к постисламистским взглядам; в Ливане «Хезболлах» поменяла больше практику, чем риторику. В Саудовской Аравии и Пакистане зарождается стремление к постисламизму как средству исправления того, что видится как вред, нанесённый исламизмом обществу и религии. Наконец, история Судана и Сирии отражает присутствие некоторых постисламистских трендов задолго до глобального подъёма исламистских движений в 1970-х гг. Большинство этих трендов и движений порождены политическим климатом эпохи после холодной войны, когда язык гражданского общества, демократии и реформ приобрёл во всём мире беспрецедентную актуальность.

По этим нарративам также видно, что постисламистские течения различаются по форме, глубине и охвату. Но все они демонстрируют некий сдвиг восприятия. В каждом из рассмотренных случаев постисламизм означает критический дискурсивный отход или прагматический отказ (хотя и в разной степени) от исламистского идеологического пакета, характеризуемого в широком смысле монополией религиозной истины, эксклюзивизмом и упором на обязанности. На смену ему приходит признание неоднозначности, множественности, инклюзивности и гибкости в принципах и на практике.

[…] Сконструированные таким образом понятия «исламизма» и «постисламизма» служат в первую очередь концептуальными категориями для обозначения изменений, различий и источника изменений. Но в реальном мире многие мусульмане и их группы могут эклектично придерживаться обоих дискурсов одновременно. Наступление постисламизма как реальный тренд необязательно означает исторический конец исламизма. Это скорее рождение качественно иного дискурса и политики в результате критического отхода от исламистского опыта. В реальности мы видим сосуществование исламизма и постисламизма. Поэтому следует переосмыслить историческую коннотацию приставки «пост-» и присвоить ей некое более аналитическое значение. Термин должен учитывать неэволюционные процессы, одновременность, смешение и историческую ретроспекцию. Как я отмечал ранее, хотя мы видим глобальный подъём постисламизма в наше время, некоторые постисламистские движения, такие как суданский неомахдизм начала ХХ века, возникли задолго до мировой гегемонии исламизма в 1980-90-х гг. Некоторые наблюдатели даже говорят об определённом сходстве между постисламизмом и движениями, связанными с Мохаммадом Адбо. Кроме того, лишь немногие движения, как в Иране, выросли непосредственно из экспериментов с исламским государством. Многие развились на основе критического отхода обществ от исламистского активизма и дискурса, другие возникли с целью исправить последствия существующих исламистских трендов в религии и политике. Итак, я использую приставку «пост-» не только в качестве маркера историчности, но и прежде всего для обозначения критики изнутри, «критического отхода». Постисламизм можно понимать как критический отход от исламистской политики. Этот термин описывает переход от эксклюзивистской и сосредоточенной на обязанностях исламистской политики к более инклюзивной, сосредоточенной на правах и поддерживающей гражданское/светское государство в религиозном обществе. Постисламизм может принять форму самокритики исламизма или критики внешнего восприятия исламизма, он может исторически следовать после исламизма или оперировать одновременно с ним, его можно наблюдать в настоящем и прошлом.

Но какой бы смысл мы ни вкладывали в приставку «пост-», необходимо учитывать исторический контекст постисламистского опыта, чтобы не оказаться на скользкой почве субъективизма. Попросту говоря, постисламизм не появляется из пустоты, он строится на историческом фундаменте. Так, неомахдистский постисламизм сложился (согласно Эль-Аффенди) задолго до волны исламистских движений 1980-90-х гг., но строился на основе опыта исламизма Махди 1880-х гг. и критически отталкивался от него. Примерно тогда же Мохаммад Абдо, которого с натяжкой также можно причислить к постисламистам, основал свой «исламский реформизм» не только для борьбы с западным колониализмом, но и для строительства такого ислама, который мог бы адаптироваться к западному модерну и принять его вызов, на что были неспособны исламские традиционалисты. И сегодня, в совершенно иную эпоху глобализации, мусульманский мир, по-видимому, вступает в новую эру, когда исламизм – поражённый кризисом легитимности из-за игнорирования и нарушения демократических прав человека – уступает место новому типу религиозной политии, принимающей демократию всерьёз и в то же время стремящейся поддерживать в обществе религиозные чувства. Мы говорим о наступлении постисламистского мусульманского мира, где доминирующие популярные движения примут постидеологический, гражданский и демократический характер. Иранское «Зелёное движение» и арабские восстания воплощают в себе эти течения постисламистской эпохи.

(Выдержки из книги: Post-Islamism: The Changing Faces of Political Islam, edited by Asef Bayat. Copyright © 2013 Oxford University Press. С разрешения редактора).