Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии

Из книги «Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии: сб. док. и материалов», выпущенной МГУ им. М. В. Ломоносова, Ин-том всеобщ, истории РАН; [сост., авт. предисл., вступ. ст. и коммент. Т. В. Котюкова]. — М.: Марджани, 2016. — 468 с.

(См. ниже эту главу со сносками, а также всю книгу целиком в формате PDF.)

Восстание 1916 г.: штрихи к историческому портрету

Татьяна Котюкова

Восстание вспыхнуло на фоне резко ухудшившегося социально-экономического положения в Туркестане на третий год Первой мировой войны. Затянувшаяся военная кампания требовала мобилизации все большего количества сил и средств -людских и финансовых.

Ища источники новых поступлений в казну, министр финансов в октябре 1914 г. представил в Совет министров свои предложения об установлении военного налога с лиц, освобожденных от военной службы, а также о введении в некоторых окраинах империи особого налога, заменявшего исполнение воинской повинности, в качестве дополнительного сбора к существующим видам прямого налогообложения.

Было принято решение распространить военный налог на лиц, не несущих личной воинской повинности четырех призывных годов 1911,1912,1913 и 1914 гг. В случае призыва на действительную военную службу в военное время, а также по достижению 43-летнего возраста взимание налога прекращалось. Годовой оклад налога определялся от размера имущества, в пределах от б руб. в год при годовом доходе не выше 1000 руб., до 200 руб. — при годовом доходе свыше 20 000 руб. Для всех областей Туркестанского края налог должен был взиматься в размере 21 % от суммы всех видов прямых налогов.

Закон об установлении военного налога получил одобрение со стороны царя 19 апреля 1915 г. и вступал в силу с 1 января 1915 г. Однако никакого окончательного решения принято не было, и налог был введен в крае только в связи с финансовыми трудностями, вызванными участием России в Первой мировой войне.

В годы войны в крае развернулась активная деятельность многочисленных уполномоченных по заготовке сырья, продовольствия, фуража, топлива для промышленности и армии. На военные нужды у населения реквизировался рабочий и вьючный скот, повозки, юрты, кошмы. Только из Сырдарьинской и Семи-реченской областей в 1914 г. было вывезено 1 млн голов овец. В 1915-1916 гг. при значительном повышении цен на зерно, рис, сахар и другие продукты были установлены твердые заниженные цены на хлопок.

На почве дороговизны во многих местах вспыхивали стихийные волнения и акции протеста. Кроме того, с началом войны край начинает принимать беженцев и военнопленных. Как с тревогой констатировалось в одном из секретных донесений жандармского управления тех лет: «Нужда растет, а вместе с ней и недовольство народонаселения, могущее вылиться в открытое возбуждение».

В связи с затяжным характером войны, сопровождавшейся большими людскими потерями на фронтах, остро вставал вопрос о необходимости регулярного пополнения действующей армии новобранцами. Сразу оговоримся, что все русское население Туркестана, на которое распространялась отсрочка по отбыванию воинской повинности, было решено безотлагательно призвать в действующую армию «на общих основаниях». В результате уже в первые дни войны было призвано запасных нижних чинов 22 999 человек.

Крестьяне-переселенцы сопротивлялись начатой мобилизации в действующую армию и всевозможным реквизициям. К началу 1915 г. из их среды в армию было призвано 70 тыс. человек, в том числе по областям: Семиреченской — 25 329, Закаспийской -4916, Сырдарьинской -15 929, Ферганской — 9013, Самаркандской -3585, Бухарские владения — 2173 человека.

Наибольшее количество призывников по Туркестану, как мы видим, пришлось на Семиреченскую область. Из этой области было взято в армию применительно ко всему населению 12,2 %, к числу всех мужчин это составляло 22,9 %, а к числу трудоспособных мужчин 49,3. Случайно или нет, но именно здесь сила восстания 1916 г. была наибольшей.

Так как призывался возраст от 19 до 43 лет, то многие крестьянские семьи оказались в разгар хлебоуборочной страды без работников. Июль 1915 г. ознаменовался протестными выступлениями переселенцев в Пишпеке 21-23 июля, в Андижане — 21-22 июля, в Самарканде — 27 июля.

После присоединения Туркестана Россия обещала коренным народам освобождение от несения воинской повинности. «Положение об управлении Туркестанским краем» 1886 г. освобождало от исполнения воинской повинности коренное население региона «впредь до дальнейших распоряжений». Более того, в Туркестане бытовала легенда, согласно которой К.П. Кауфман якобы обещал, что местное население до истечения пятидесяти лет с момента присоединения к России не будут брать в солдаты.

Следует напомнить, что в царской грамоте от 13 мая 1824 г. о принятии в русское подданство султанов Большой Орды было написано: «Султаны и весь киргиз-кайсацкий народ, им подвластный, постоянно будут пользоваться нашею великою монаршей милостью и твердым покровительством при всех случаях, будучи совершенно свободны от рекрутской повинности во всякое время».

Это обстоятельство было подтверждено Временным положением об управлении в Уральской, Акмолинской и Семипалатинской областях от 21 октября 1868 г., ст. 245 которого гласила: «Киргизы освобождаются от рекрутской повинности».

Относительно Туркестана освобождение от воинской повинности, с одной стороны, было по сути привилегией, носившей характер «монаршей милости», с другой — вполне оправданной политической мерой, поскольку население недавно присоединенной к России огромной территории не могло считаться достаточно благонадежным, а главное, подготовленным для несения подобной повинности.

Отбывали воинскую повинность представители не всех народов, населявших империю. Однако далеко не все испытывали от этого психологический и политический дискомфорт. Причин было две: национальные традиции и уровень социально-политического развития территории, то есть степень ее интегрированности в общеимперскую государственную систему.

Так, на Кавказе прослеживался элемент сожаления по поводу ограничения на прохождение воинской службы. Отмены ограничений как царской милости просили абхазы (1893 г.) и чеченцы (1913 г.). Среди части закавказских татар (так в Российской империи называли азербайджанцев) существовало мнение, что приобретение определенных навыков в результате службы поможет в противостоянии в межнациональных конфликтах с армянами, от службы в армии не освобожденных.

В Степном крае с началом Первой мировой войны часть казахской интеллигенции, стремясь тем самым уравнять в правах коренное население с переселенцами и казаками, инициировала возможность создания кавалерийских национальных частей, аналогичных казачьим. Известны случаи, когда в 1914-1915 гг. представители коренного населения Семиреченской области добровольно изъявляли желание пойти на фронт.

В начале апреля 1916 г. общественность Каркаралинского уезда Семипалатинской области направила запрос губернатору о созыве съезда для обсуждения вопроса «о выборе вида службы в армии с точки зрения полезности государству». Выдвигалось предложение направить делегацию для переговоров с правительством и Думой. По этому вопросу были проведены консультации с руководством мусульманской фракции Думы. В жалобе, с которой киргизы (казахи) обратились в Государственную думу 30 августа 1916 г. в связи с отсрочкой в 1916 г. призыва в армию, подчеркивалось, что их возможный призыв на военную службу не только справедлив, но и является их «гражданским долгом».

«Мы, киргизы, — заявляли они, — считаем себя равноправными сынами единой России и глубоко надеемся, что победоносная война послужит фактором для осуществления у нас на родине законности для проведения необходимых для блага отечества реформ и для возникновения братства между разноплеменными сынами Отчизны».

Иная ситуация складывалась в Туркестане. Здесь отстранение от военной службы воспринималось как заслуженная льгота за относительную лояльность, проявленную населением в ходе присоединения к России.

Краевая администрация постоянно поддерживала в мусульманском населении Туркестана мысль о свободе от личного участия в войне, в особенности когда обращалась за так называемыми «добровольными» пожертвованиями на нужды войны. Уверенность самого населения в правдивости слов администрации — «детей ваших в солдаты не возьмут», — казалось бы, находила подтверждение в законе 19 апреля 1915 г. На его основании в целях уравнения распределения государственной повинности на освобожденные отнесения воинской повинности категории населения империи возлагалась обязанность уплаты дополнительного к уже существующим налогам военного сбора.

Вопрос призыва — не призыва «инородцев» Туркестана на действительную военную службу в военном ведомстве, правительстве и Государственной думе обсуждался несколько десятилетий. Был подготовлен соответствующий законопроект, но в 1914 г. в связи с началом войны его положили под сукно. При этом Военное министерство в лице Азиатской части Главного штаба (АЧ ГШ) продолжало собирать информацию по данному вопросу.

Спустя год военное ведомство вспомнило о готовом законопроекте. 14 июня 1915 г. в Ставке под председательством государя-императора состоялось заседание Совета министров, на котором было намечено начать выборочно привлекать к отбыванию натуральной воинской повинности освобожденные категории населения.

В законопроекте приводились три основные причины, по которым нерусское население империи освобождалось от военной обязанности: политическая неблагонадежность, незнание русского языка и слабое здоровье. Поэтому важно было определиться, не кого призывать, а для кого сохранить бронь. Из 2,5 млн киргизов империи в Туркестане проживало порядка 1241 тыс. В законопроекте к киргизам были отнесены и туркмены Закаспия на основании того, что они, как считали в Военном министерстве, принадлежат к родственным киргизам племенам. Краевое начальство расширенному за счет туркмен понятию «киргиз» давало положительную оценку, считая их «хорошим военным материалом, в особенности туркмен». Тем не менее киргизы-туркмены полного доверия не внушали, поэтому привлечение их к воинской повинности решили отложить «до наступления более благоприятных условий».

Сарты считались второй по численности группой народов Туркестана (527 тыс.), проживающей главным образом в Ферганской, Самаркандской и Сырдарьинской областях и «в смысле культурности были бы для воинской повинности волне пригодны», если бы местное начальство не нашло отсутствия «чувства общности русского отечества», усугубленного слабым здоровьем.

Узбеки, каракалпаки и таджики и «другие племена тюрко-татарской расы» (эта весьма странная этнографическая подборка фигурировала в законопроекте отдельным пунктом) общей численностью около 687 тыс. человек, по мнению Военного министерства и туркестанской администрации, мало чем отличались от сартов, поэтому также временно освобождались от призыва.

Татары, дунгане и таранчи (уйгуры) составляли следующую группу «инородческого населения» Туркестана.

Татар, по официальным данным в крае было около 10 тыс. человек. В основном они проживали в городах. Организация их быта и профессиональные занятия не отличали их от татар Европейской части страны, а значит, освобождать их от воинской повинности оснований не было.

Дунгане и таранчи проживали в Семиреченской области (38 тыс.), вели оседлое хозяйство и даже отличались некоторой зажиточностью. При переселении из Китайского Туркестана на территорию Российской империи в 1882 г. они приняли на себя обязательства нести все государственные повинности. 28 лет правительство об этом не вспоминало, ожидая пока они «окрепнут на местах». Основным положительным качеством дунган и та-ранчей считалась «ненависть к китайцам», которую можно было недвусмысленно использовать в случае вооруженного конфликта с Китаем. Поэтому распространить на них воинскую повинность следовало «теперь же».

В случае принятия данного законопроекта из губерний Европейской России, Кавказа, Туркестана и Сибири можно было (с учетом русского населения, на которое так же распространялся ряд льгот и отсрочек) дополнительно привлечь 2106 тыс. человек. Освобождение сохраняли 5047 тыс. человек, из которых 2255 тыс. проживало в Туркестане.

Проведение столь масштабной реформы призыва неизбежно влекло за собой изменение в работе существующих и, что самое важное, организацию новых административных органов — учреждений по воинской повинности. При этом в Туркестане кроме Семиреченской области посемейные списки нигде не велись. Эту работу, ввиду отсутствия в крае земских учреждений и дворянских присутствий, планировалось поручить уездным начальникам. С финансовой точки зрения создание новых учреждений по воинской повинности должно было обойтись государству в 115 200 руб. единовременных и 143 тыс. ежегодных расходов. Таким образом при отсутствии соответствующей инфраструктуры и кадров себестоимость «инородческого призывника» для государства была неоправданно высокой.

В августе 1915 г. Государственная дума и Государственный совет высказались за незамедлительное привлечение к воинской службе коренного населения окраин, освобожденных от воинской повинности. Начальником Главного штаба (ГШ) на этот счет в адрес туркестанской администрации был направлен запрос, на который последовал отрицательный ответ от Туркестанского генерал-губернатора Ф.В. Мартсона.

Генерал Мартсон приводил следующие аргументы: призыв коренного населения в ряды армии даже как временная мера в сложившихся условиях может вызвать недовольство. Религиозное единство «с народностями, настроенными к нам враждебно», в первую очередь с Османской Турцией; культурная, социально-бытовая и климатическая неадаптированность к российским и европейским условиям; отсутствие офицерских и унтер-офицерских кадров из числа коренных народов Туркестана для формирования специальных «инородческих» частей; установление воинской повинности противоречит уже взыскиваемому с населения военному налогу.

В телеграмме по ГШ 13 августа 1915 г. было высказано предложение о распространении воинской повинности на «инородческое население Туркестана» только на текущий период войны.

В середине августа 1915 г. помощник начальника геодезического отделения военно-топографического отдела Главного управления Генерального штаба (ГУ ГШ) полковник Главного штаба И.С. Свищев совершил поездку в Семипалатинскую область. В докладе, представленном начальнику АЧ ГШ, свои впечатления он сформулировал следующим образом: недоброжелательного отношения киргиз к России не обнаружено; настроение к Турции, объявившей войну России, недоброжелательное; крестьяне-переселенцы и казаки недовольны привилегиями киргиз в вопросе отбывания воинской повинности; во время войны несколько замедлился переход киргизского населения к оседлому образу жизни, вызванного боязнью необходимости в новом статусе отбывать военную повинность; вполне возможно из киргиз формировать кавалерийские части по образцу казачьих. Учитывая все это, киргизское население легко можно привлечь к отбыванию воинской повинности уже сейчас, если это сделать не резко, «а действуя на киргиз исподволь».

16 сентября 1915 г. Свищев в Омске докладывал о своей поездке генерал-губернатору Степного края генерал-лейтенанту Н.А. Сухомлинову. Последний так же высказался за необходимость привлекать киргиз к воинской повинности, но «ласково» привлекая в конные сотни сначала виде охотников, а со временем сделать несение воинской повинности обязательной.

Относительно призыва «инородцев» военное ведомство беспокоил еще один немаловажный нюанс — наличие межнациональной вражды между представителями коренных народов Туркестана.

9 февраля 1915 г. в канцелярию Военного министерства Главным управлением ГШ был сделан запрос «О зачислении на службу в Туркменский запасный эскадрон киргизов-охотников». 12 февраля 1915 г. министерство попросило АЧ дать заключение по вопросу «не имеется ли племенной розни между киргизами и туркменами и представляется ли вообще возможной совместная служба их».

16 февраля 1915 г. АЧ сообщила, что племенной розни нет, и соседское проживание обоих народов в пределах Закаспийской области никогда не приводило их к столкновениям, вызываемым чувством племенного антагонизма. Однако АЧ полагала ошибочным на основании этого считать, что конфликтных ситуаций в условиях несения совместной службы не может возникнуть в принципе.

В ноябре 1915 г. в Государственную думу поступил доработанный законопроект Военного министерства «О привлечении к воинской повинности некоторых частей населения, освобожденных от нее до настоящего времени». Министерство считало несправедливым, что население центра несет воинскую повинность за окраины. Военные угрозы, возникающие на южных границах, диктовали необходимость иметь там резерв обученных военному делу людей, в том числе из представителей коренного населения.

Тексты законопроекта, представленного в июле и ноябре, на первый взгляд были практически идентичны. Исключение составляли выводы «призывать — не призывать». Если в законопроекте, подготовленном в 1914 г., призыв был отсрочен «до лучших времен», в ноябре 1915 г. «привлечение теперь же» на общих основаниях киргизского населения Степных областей и Туркестана считалось мерой «вполне соответствующей общим государственным интересам». «Чувство общности» с русскими у сартов за несколько месяцев не появилось, но появилась решимость Военного ведомства привлечь их «без замедления» к воинской повинности на общих основаниях41, а вместе с ними и узбеков, и каракалпаков, и таджиков. Решение по татарам, дунганам, и уйгуром осталось прежним — призывать.

В качестве дополняющего отступления, позволяющего полнее сформировать представление о ситуации в империи на тот момент, несколько слов скажем о призыве мусульманского населения Северного Кавказа и Закавказья. Сравнивая два законопроекта 1914 и 1915 гг., относительно народов кавказского региона Военное министерство демонстрировало постоянство оценок и взглядов: закавказские татары (азербайджанцы) — «будут вполне надежными солдатами»: курды — «не призывать»: турки — «не призывать»: аджарцы — «не откладывая привлечь»; абхазы — «ныне же распространить»; ингилойцы — «распространить вполне своевременно»; народы Дагестана — «привлечь немедленно для комплектования Дагестанского конного полка»; чеченцы и ингуши — «привлечь на общих основаниях»; кумыки — «привлечь безотлагательно»; горцы Терской и Кубанской областей, а также Черноморской губернии — «привлечь».

В случае принятия нового закона в ряды Русской армии можно было дополнительно призвать с территории Европейской России, Кавказа, Туркестана, Сибири — 5767 тыс. человек, из которых 2603 тыс. приходилось на Туркестан. Таким образом, мужское население империи, не служившее на законных основаниях в армии, должно было сократиться до 1652 тыс. человек.

Такое увеличение призывного контингента влекло увеличение финансовых расходов: единовременного до 250 300 руб. и ежегодного -198 500 руб. Однако быстрого пополнения действующих частей за счет призыва «инородческого» населения ожидать не приходилось: в ряде регионов империи практически не велись посемейные списки населения, поэтому если бы закон был принят, сам призыв можно было начать не ранее 1 октября 1917 г., то есть спустя два года.

27 ноября 1915 г. законопроект рассматривался в Совете министров. Последний постановил: «Представление Военного министра рассмотрением отложить, впредь до представления министром внутренних дел подробного по сему предмету отзыва, основанного на имеющих быть собранными негласным путем дополнительных сведениях». На заседании товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий заметил, что даже слух о введении воинской повинности может вызвать в Средней Азии волнения и беспорядки, подавление которых, за недостаточностью полиции и отсутствием там сейчас воинских частей, «будет сопряжено со значительными трудностями».

Учитывая, что первый «инородческий солдат» мог появиться на фронте спустя как минимум полтора года после начала призывных мероприятий, когда, как полагали, война могла уже окончиться, все затраченные усилия были бы напрасными.

Поэтому 22 декабря 1915 г. законопроект был отозван начальником ГШ.

Вместе с тем еще 26 июля 1914 г. главнокомандующий войсками Кавказского военного округа генерал от кавалерии И.И. Воронцов-Дашков обратился через военного министра к царю с предложением использовать «воинственные кавказские народы» и сформировать из них воинские части. Уже на следующий день 27 июля Николай II дал на это Высочайшее соизволение. 23 августа 1914 г. была сформирована Кавказская туземная конная дивизия (Дикая дивизия). На 90 % дивизия состояла из добровольцев-мусульман — уроженцев Кавказа, которые не подлежали призыву на военную службу.

Как самостоятельное военное формирование на базе дивизиона Туркменского конного полка (иррегулярной милиции) из туркмен-текинцев на добровольных началах и исключительно на средства самих туркмен начал формироваться Текинский полк. «При формировании конного Туркменского полка, — отмечал Туркестанский генерал-губернатор, — туркмены Мервского, Тедженского и Асхабадского уездов поставили отличных текинских лошадей, снарядили всадников всего на сумму 60 тыс. руб., что дало возможность выступить вновь сформированной части в отличном виде, как в отношении обмундирования, так и конного состава».

Однако добровольчество как способ пополнения действующей армии отвечало, прежде всего, пропагандистским задачам, но не решало вопроса регулярного и планомерного поступления в нее воинских контингентов. Несмотря на большие льготы, установленные добровольцам и их семьям, пополнение Кавказской туземной конной дивизии уже к 1915 г. натолкнулось на большие трудности, а в 1916 г. приток добровольцев в нее практически прекратился.

Как не странно, но причину «не призыва инородцев» следует искать не столько в плоскости национальной политики, сколько в сугубо практической, экономической сфере. В последние десятилетия XIX — первое десятилетие XX в. для комплектования Русской армии было достаточно мобилизационных ресурсов Центральной России. Однако она могла начать испытывать потребность в дополнительных ресурсах, поскольку Мировая война все больше приобретала затяжной характер. Тем не менее, даже в условиях затяжной войны, вернее — особенно в условиях такой войны, соображения экономической рентабельности приобретали первостепенное значение.

Однако не только фронт требовал постоянной подпитки людскими ресурсами. Все более остро вставал вопрос о нехватке рабочих рук на промышленных предприятиях Центральной России.

9 марта 1915 г. Николай I утверждает решение Совета министров «О допущении лиц женского пола и не достигших пятнадцатилетнего возраста малолетних к ночным и подземным работам на каменноугольных копях Европейской России».

5 января 1916 г. постановлением Совета министров министром земледелия было образовано междуведомственное совещание по вопросу о применении на территории России труда корейских и китайских подданных. Были утверждены основные нормы и принципы, на основании которых иностранцы могли привлекаться для работы на российских предприятиях.

26 апреля 1916 г. правительство рассмотрело представление Министерства земледелия от 19 апреля 1916 г. «О выписке персидских рабочих». Но эта мера не могла в достаточной степени удовлетворить дефицит в неквалифицированной рабочей силе. Поэтому правительство решилось задействовать последние внутренние резервы и приступить к мобилизации на востоке страны.

Летом 1916 г. в Ставке состоялось совещание о производстве работ по устройству оборонительных сооружений в прифронтовых местностях. Выяснилось, что нужен 1 млн человек. Из народов, не несущих воинскую повинность, собирались создать рабочие дружины, общей численностью в 550 тыс. человек. Совет министров обсудил эту проблему на заседаниях 3, 6 и 14 июня 1916 г. Уже 6 июня 1916 г. Управление воинской повинности МВД направило секретную депешу Туркестанскому генерал-губернатору, в которой сообщалось об одобрении законопроекта Советом министров в принципе, но указывалось на необходимость собрать дополнительные сведения. При этом управление просило генерал-губернатора ответить на вопрос: не следует ли опасаться каких-либо затруднений при призыве инородцев. Вопрос, видимо, был задан из вежливости, поскольку, не дав туркестанской администрации времени на обдуманный и хорошо взвешенный ответ, решение было принято. Привлечение населения Азиатской России для обеспечения нужд действующей армии в 1916 г. тогда посчитали мерой безопасной и наименее хлопотной.

25 июня 1916 г. Николай II подписал Высочайшее повеление «О привлечении мужского инородческого населения Империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных, необходимых для государственной обороны работ» в возрасте от 19 до 43 лет включительно.

Следует особо подчеркнуть, что подготовленный документ назывался не «царский указ», как было принято его называть в советской историографии вслед за многими дореволюционными чиновниками, включая генерала А.Н. Куропаткина, а «Высочайшее повеление», объявленное военным министром.

Целью Высочайшего повеления являлось обеспечение рабочей силой оборонных объектов и военных предприятий, то есть расширение возможности призыва на фронт занятых там русских рабочих путем замены их населением, освобожденным от несения воинской повинности.

Окончательное определение возрастов населения, подлежащего привлечению к работам, было за министрами внутренних дел и военным. Иными словами, в повелении не был прописан механизм исполнения принятого решения. Следует подчеркнуть, что в соответствии с законами Российской империи повеление вступало в юридическую силу с момента его официальной публикации в «Собрании узаконений и распоряжений правительства». В Туркестане о повелении узнали 28-29 июня 1916 г. Его сокращенное содержание получили по телеграфу и сразу преступили к выполнению. Но официально Высочайшее повеление было опубликовано только 6 июля 1916 г. Сложно сказать, почему краевая власть так поторопилась «взять под козырек» и преступила к выполнению повеления на 11 дней раньше положенного законом срока.

Почва для социального взрыва, формировавшаяся долгие годы, была простимулирована за считанные дни. И он, взрыв, не заставил себя долго ждать: спустя несколько дней на территории всех пяти областей Туркестана от Каспия до Тянь-Шаня разгорелось восстание, угрожавшее как социально-политическому спокойствию, так и экономической стабильности на Азиатских рубежах империи, что для России в состоянии войны было жизненно необходимо.

Высочайшее повеление было подписано, по сути, на фронте, в Ставке Верховного главнокомандующего. Этим, видимо, объясняется, что принятию столь важного решения не предшествовала долгая переписка с военным министром, АЧ ГШ, Туркестанским генерал-губернатором, МИДом и МВД, с детальным согласованием всех пунктов Высочайшего повеления, а самое главное — возможных последствий его принятия, как того требовала обычная бюрократическая практика.

Как принималось это решение, на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 11 октября 1917 г. рассказал бывший военный министр Российской империи Д.С. Шуваев.

Ставка требовала во что бы то ни стало найти рабочих в количестве 1 млн человек и дополнительно мобилизовать в армию 300 тыс. человек. Европейская Россия такого количества людей для реквизиции и мобилизации дать не могла. По словам военного министра, он не мог обойтись «без какого-нибудь источника», который бы давал этот миллион. Началась «усиленная торговля со Ставкой» в лице начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева. Сошлись на компромиссной цифре 400 тыс. рабочих. Но где их взять?

Вспомнили о давно обсуждаемом законе «О привлечении к отбыванию воинской повинности инородцев». Но все заинтересованные стороны признали необходимым этот вопрос отложить. «А между тем, — как вспоминал на допросе Шуваев, — нужно было во что бы то ни стало этих рабочих получить».

Вернувшись из Ставки, Шуваев с разрешения председателя Совета министров Б.В. Штюрмера собрал у себя и.о. министра внутренних дел С.А. Куколь-Яснопольского, начальника ГШ генерала П.И. Аверьянова со словами: «Мне во что бы то ни стало, хоть тресни, а нужно рабочих, иначе… мы проиграем кампанию. .. .В пределах каждого округа. Туркестанского, затем Сибирского командующие войсками имеют право, имели, да и теперь, вероятно, имеют право призывать рабочих».

На допросе у Шуваева спросили, почему он не сделал запросов генерал-губернаторам регионов, подпадавшим под действие нового закона, бывший военный министр ответил прямо, что он не смотрел на это решение, как на принятие нового закона. Если бы речь шла о введении воинской повинности, то в этом случае это было бы новым законом и его необходимо было согласовывать и обсуждать с региональным руководством. Другими словами военный министр искренне полагал, что данное решение полностью укладывается в рамки принятого 3 августа 1914 г. «Закон о реквизиции, согласно которому можно было использовать «местных жителей» для «всякого рода работ, вызываемых военными обстоятельствами».

Ключевой словосочетание, на которое стоит обратить внимание — «местные жители». Означало ли это, что жителей, например, Туркестанского края, можно было брать и вывозить в другие регионы на работу? Забегая вперед, скажем, что это же словосочетание смутит и депутатов Государственной думы.

Первоначально Шуваев стоял на точке зрения о необходимости просто объявить особый призыв или даже ввести воинскую повинность. «Меня поставили в узкие рамки, — оправдывался на допросе бывший министр. — …При начале было много суждений в Ставке, а тут пришлось поставить это в рамки реквизированных рабочих, без всяких надежд и предположений на будущее. И я смотрел на это, как на реквизицию».

Далее Шуваев, Штюрмер и Куколь-Яснопольский «порешили», что Шуваев должен «испросить Высочайшее соизволение» на реквизицию рабочих.

Первым в Ташкент о подписанном повелении телеграммой сообщил председатель Совета министров Штюрмер, предписав принять незамедлительные меры к призыву рабочих. На допросе Шуваеву был задан прямой вопрос: «Как случилось, что Штюрмер, обязанный согласно этого повеления сговориться с вами и относительно возраста, и относительно порядка исполнения этого повеления, сам дал телеграфное распоряжение о приведении в исполнение этого Высочайшего повеления?» Бывший военный министр, сославшись на этические принципы (Штюрмерауже не было в живых), отвечать отказался.

Следует отметить, что этот вопрос ранее уже задавался военному министру депутатом Государственной думы А.Ф. Керенским. На закрытом заседании по туркестанским событиям 13 декабря 1916 г. как юрист Керенский заострил внимание собравшихся депутатов на том, что в Высочайшем повелении 25 июня не было пункта «привести настоящий указ в исполнении по телеграфу». Следовательно, местная власть не имела права приступить к его выполнению после телефонного звонка из Петрограда. А председатель Совета министров и министр внутренних дел до публикации в «Собрании узаконений и распоряжений правительства» не могли требовать от местных властей немедленного и неукоснительного исполнения Высочайшего повеления.

На допросе Шуваев все время акцентировал внимание на том, что принятое повеление не было новым законом, что это был ранее принятый закон о реквизиции, в рамках действия которого и хотели привлечь новых рабочих для тыловых работ. Однако у целого ряда государственных и политических деятелей России сложилось впечатление, что повеление нарушило ст. 71 Основного закона Российской империи, говорящую о том, что «русские подданные обязаны отбывать повинность» только «согласно постановлению закона».

Иными словами, что Высочайшее повеление 25 июня 1916 г. было принято не в рамках уже действующего закона, а само по себе являлось новым законом, который принимать без обсуждения и одобрения Государственной думы и Государственного совета никто не имел права.

Вдогонку к Высочайшему повелению 27 июня 1916 г. последовал циркуляр МВД «О привлечении реквизиционным порядком инородцев к строительным работам в районе действующей армии». Реквизицию предписывалось провести в кратчайший срок. 29 июня 1916 г. мобилизация была начата.

Коренное население Туркестана истолковало мобилизацию на тыловые работы как отказ со стороны русского правительства от данных ранее обязательств и нарушение своих законных прав. Призыв на тыловые работы у населения устойчиво ассоциировался с мобилизацией в армию, ведь призывавшиеся могли находиться в том числе и в районах боевых действий.

Согласно повелению, 25 июня 1916 г. в первую очередь мобилизации подлежало мужское население в возрасте от 19 до 31 года включительно. Для сельского населения это означало потерю основной части работников в разгар полевых хлопковых работ. Русские промышленники говорили об угрозе экономической катастрофы. Они требовали отсрочки набора до окончания работ по уборке хлопка, столь необходимого тогда стране (использовался для производства взрывчатых веществ и перевязочных материалов), или проведение его на более высоком организационном уровне.

По наряду Туркестан должен был направить на тыловые работы порядка 250 тыс. человек. Но уже 2 июля 1916 г. на совещании, состоявшемся у временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора М.Р. Ерофеева с участием военных губернаторов, краевая администрация пришла к единодушному выводу — наряд необходимо уменьшить, хотя бы до 200 тыс.

Совещание возложило практическую реализацию Высочайшего повеления на низовую администрацию из числа коренного населения и выразило полную уверенность в том, что беспорядков удастся избежать. Сомнения высказал только военный губернатор Ферганской области А.И. Гиппиус. Он возразил против организации мобилизации рабочих силами волостной и сельской администрации, считая ее крайне ненадежной, и не сомневался, что, выгораживая от призыва имущие категории населения, она, низовая администрация, постарается всю тяжесть призыва переложить на бедняков. Это обстоятельство могло привести к массовым возмущениям.

Присутствовавший на совещании управляющий Политическим агентством в Бухаре Н.А. Шульга 9 июля 1916 г. телеграфировал в МИД: «…склонен придавать более значение желательности избегнуть осложнений в Средней Азии, нежели привлечению сравнительно небольшого числа рабочих из местных туземцев». Об этой позиции политического агента МИД информировал директора Дипломатической канцелярии при Штабе Верховного главнокомандующего.

Как оказалось, военный губернатор Ферганской области нисколько не преувеличивал проблемы с толкованием и исполнением повеления. Сельские и аульные старосты, которым было поручено составление списков мобилизованных, восприняли Высочайшее повеление по-своему. Судя по всему, именно они стали распространять слухи, что это не набор на тыловые работы, а скрытая мобилизация на фронт, необходимая для уничтожения коренного населения для заселения освободившихся земель русскими. Масло в огонь подливало и русское население, так же пугавшее не искушенное мусульманское население, что на фронте их используют в качестве живого щита.

Еще до объявления мобилизации коренное население Туркестана добровольно вербовалось на работу. Например, в Аулиеатинском и Черняевском уездах Сырдарьинской области военно-инженерной организацией на тыловые работы было набрано около 10 тыс. человек.

Местное население в основной своей массе не понимало ни цели, ни характера новой обязанности. Краевая печать, возможно, из страха перед военной цензурой не освещала этого вопроса, а официальной прессы на местных языках, за исключением «Туркестанской туземной газеты», не существовало. Только 15 июля, когда беспорядки в городах Сырдарьинской, Самаркандской и Ферганской областей подходили к концу, в «Туркестанских ведомостях» появляется статья с запоздалыми разъяснениями.

Проводя некоторую аналогию, уместно вспомнить, что после принятия в 1874 г. нового «Устава о воинской повинности», среди мусульман Поволжья стали распространяться слухи о принудительном крещении при призыве на воинскую службу, что вызвало серьезные волнения. По мнению Департамента Духовных Дел Инославных Исповеданий (ДДДИИ), эти слухи были инспирированы агентурой Османской империи в целях срыва воинских призывов и даже возникла угроза массовой эмиграции поволжских мусульман в Турцию. Это мнение сформировалось на основании донесений местных властей и ему придавалось серьезное политическое значение.

Нарушения и злоупотребления, допускаемые в ходе мобилизации представителями низовой администрации Туркестанского края, состоявшей из лиц коренных национальностей, стали очевидны практически сразу. Не редко они использовали мобилизацию для наживы. Сыновья богатых откупались, а бедняки лишались единственных кормильцев.

Стоит отметить, что за отбывание этой трудовой повинности рабочие должны были получать денежное вознаграждение и находиться на полном обеспечении государства. Так, например, в 1986 г. в Душанбе был опубликован уникальный документ, свидетельствовавший о том, что рабочим Хроджентского уезда действительно выплачивались определенные денежные суммы. Это расписка о получении доверенным лицом (аксакалом) двух мобилизованных рабочих денег в размере 7 тыс. танга. Во время получения денег в качестве свидетелей присутствовали мать и жена одного из рабочих. Почему деньги не были выданы самим рабочим или их ближайшим родственникам (матери и жене), в документе не указано. Примечательно, что аксакал, за посредничество получал вознаграждение в размере 3 % от общей суммы. В документе нет отметки, получили ли рабочие причитавшиеся им деньги, но есть отметка, что «из указанных денег осталось 130 сумм на расходы аксакала».

Рискнем предположить, что ситуация с подобной схемой выплаты рабочим денег была типичной и не только для Ходжентского уезда, а, возможно, носила массовый характер.

Что нам известно совершенно точно, это то, что уже 3-4 июля 1916 г. в Ходженте произошли первые волнения, вылившиеся в расправы над чинами местной и русской администрации. В столице Туркестанского края Ташкенте восстание так же вспыхнуло одним из первых — 7 июля. Наиболее крупное восстание произошло 13-21 июля 1916 г. в Джизаке. В нем участвовало несколько тысяч человек, среди которых было очень много женщин, и это не было случайностью. В рамках традиционного общества и шариата, исключавших женщину из активной общественно-экономической жизни, изъятие кормильца-мужчины из семьи обрекало эту семью на еще большие лишения и без того не простое военное время.

В так называемых коренных областях Туркестанского края (Ферганской, Самаркандской, Сырдарьинской), охваченных восстанием, ситуация развивалась примерно одинаково: жители отнимали списки рабочих у волостных управителей, а затем расправлялись с чиновниками.

Местные власти стали принимать экстренные меры по подавлению очагов восстания. Против восставших были брошены войска.

На фоне все набиравшего силу восстания среди официальной переписки между Петроградом и Ташкентом за первую половину июля 1916 г. исследователь может встретить, мягко говоря, неожиданные сообщения временно исполнявшего должность Туркестанского генерал-губернатора генерала от инфантерии М.Р. Ерофеева: «Во всех местностях края спокойно…».

18 июля 1916 г. Туркестан был объявлен на военном положении.

Подписание и объявление Высочайшего повеления совпало по времени с месяцем мусульманского поста, что так же негативно сказалось на его восприятии глубоко религиозным населением Туркестана. Духовные лидеры всегда имели здесь большое количество мюридов-последователей.

Наиболее массовый и в какой-то степени организованный характер под предводительством религиозных лидеров восстание носило в Ходженте и Джизаке. Хотя, как свидетельствуют документы, еще до начала Первой мировой войны власти ежегодно в преддверии очередной годовщины Андижанского восстания 1898 г. ожидали возможные протестные акции со стороны населения в Андижане и его окрестностях.

Как это нередко случалось, в 1915 г. «сознательный гражданин», некто Александр Тимофеев сообщил властям о государственной измене самым богатым человеком в Туркестане, андижанским куп-цом-миллионером Миркамилем Мумынбаевым. Он был неофициальным хозяином Андижанского уезда, поэтому не удивительно, что нажил в уезде врагов, завистников и конкурентов. Расследование обстоятельств «дела Мумынбаева» велось под прокурорским надзором, но не было обнаружено никаких улик, указывавших на антигосударственную деятельность подследственного. «Провокация» — к такому заключению пришли генерал-губернатор, прокурор Ташкентской судебной палаты и его заместитель. Помимо сбора денег на строительство турецкого флота, очень неприятным фактом для следствия была имевшая место (якобы) встреча Миркамиля с Энвер-пашой. Это подтверждали три спутника Миркамиля, сопровождавшие его в поездке из Константинополя в Мекку. Но факт невозможно было проверить. После детального изучения дела Мумынбаева генерал-губернатор Ф.В. Мартсон пришел к неутешительному выводу: доказательств государственной измены не найдено и Миркамиля нужно освобождать из-под ареста. Спасая честь мундира, генерал Мартсон принял, как ему казалось, единственно правильное решение — выслать Миркамиля из Туркестана в административном порядке на год. Мумынбаев был влиятельным человеком, а это значило, что дело, заведенное против него, стало в крае резонансным и не способствовало сближению власти и населения.

Но опасения не подтведились. Не Ферганская долина, а Семиречье стало самой жаркой точкой на карте Русского Туркестана в 1916 г.

Государственная политика в отношении ислама в Туркестане выстраивалась постепенно. Заложенная еще первым генерал-губернатором Туркестана К.П. фон Кауфманом, она заключалась в последовательном «игнорировании» ислама по принципу «ни гонений, ни покровительства». На христианское миссионерство среди «туземцев» был наложен строгий запрет не только в лице православных миссионеров, но и католических и протестантских, который в начале XX в. уже не соблюдался так жестко.

Так, одним из основных направлений деятельности Ис-сык-Кульского мужского Свято-Троицкого монастыря, основанного в 1881 г., было ведение миссионерской и просветительной деятельности среди местного мусульманского населения. В 1898 г. при монастыре была открыта школа для киргизских и русских детей. Правда планируемая изначально миссионерская деятельность так и не началась. Для ее проведения епархия совершенно не располагала подготовленными кадрами. К 1915 г. не было зафиксировано ни одного случая принятия крещения со стороны мусульман. Тем не менее, стоит отметить, что монастырь очень сильно пострадал во время восстания 1916 г.

При этом Оренбургское магометанское духовное собрание (ОМДС) не могло вмешиваться и влиять на внутренние дела туркестанских мусульман. Но на практике это никоим образом не означало, что «мусульманский вопрос» в Туркестане был пущен на самотек и выпадал из поля зрения царской власти.

В таких условиях происходило неизбежное сближение духовных лидеров с массой простых мусульман и ставило первых во главе всякого рода скрытых и явных антиправительственных и антирусских движений. Другими словами, если бы из мусульманского духовенства сделали государственных чиновников, а именно так правительство поступило в Поволжье, Урале, Крыму, на Кавказе, создав там «магометанские духовные собрания», то ситуация в Туркестане могла выглядеть иначе.

По мнению сотрудников Туркестанского районного охранного отделения (ТРОО), достаточно было письменного или словесного распоряжения духовных наставников (в исламе нет института рукоположенного духовенства, как в христианстве) «о послушании русским властям», и беспрекословное исполнение Высочайшего повеления от 25 июня было бы обеспечено, и «все было бы тихо и выступлений не происходило».

Большой резонанс в крае имела история с военным губернатором Ферганской области генералом А.И. Гиппиусом, который во время восстания, надев на себя халат и тюбетейку, выступал с увещеваниями перед возмущенной толпой местных жителей с Кораном в руках. Такое поведение вызвало неодобрение М.Р. Ерофеева, а позже и вновь назначенного генерал-губернатором Туркестана А.Н. Куропаткина. В итоге Гиппиус был «отозван от должности» из-за «неправильного толкования Высочайшего повеления».

Учитывая возникшие проблемы, 30 июля 1916 г. было объявлено об отсрочке мобилизации до 15 сентября. В правящих кругах подумывали о полной отмене мобилизации для Туркестана, как это было сделано в отношении Кавказа. Однако в Петрограде побоялись, что эта мера «будет объяснена туземцами не иначе как слабость русского правительства».

В августе 1916 г. для обсуждения и объединения мероприятий по обороне было созвано Особое межведомственное совещание Военного министерства и МВД. В его задачи входило предусмотреть при организации призыва на тыловые работы все наиболее важные и сложные вопросы: транспортировку, питание, оплату труда, условия освобождения или отсрочки и др.

9 октября 1916 г. правительство принимает решение, согласно которому вместо работ по Высочайшему повелению от 25 июня разрешалось вступать рядовыми «охотниками» в казачьи части без зачисления в казацкое сословие и только на период войны. «Охотник» должен был явиться со своим обмундированием, конем и т. д.

Тыловых рабочих для нужд армии должен был предоставить не только Туркестан. Как происходило исполнение Высочайшего повеления от 25 июня 1916 г. в других регионах империи и какова была реакция на него местного населения?

Представители коренных народов Сибири так же подлежали мобилизации на тыловые работы. К июлю 1916 г. на специально организованных сборных пунктах скопились около 10 тыс. человек. Однако в прифронтовую зону призывники так и не попали. Правительство признало невозможным перевести эту массу людей в район действующей армии. Император перенес мобилизацию на более поздний срок, а сами мобилизованные были распушены по домам. В Якутской области по ходатайству товарищества «Лензолото» мобилизация якутов была отменена. В остальных районах Сибири мобилизация продолжалась.

Коренных жителей Сибири, в основном бурят, правительство направило в Архангельск для работы на предприятиях Беломорского водного района. Всего с 9 августа 1916 г. по 28 марта 1917 г. шестью эшелонами в Архангельск был доставлен 6131 человек.

Когда мобилизованные прибыли на место, выяснилось, что в порту нет необходимости в таком большом количестве неквалифицированных рабочих и больше половины из них было откомандировано в распоряжение различных ведомств и предприятий. 29 августа 1916 г. был подписан приказ о формировании Архангельской инородческой дружины. Всего за восемь месяцев ее существования 289 человек умерло от различных заболеваний, а 677 рабочих были признаны неспособными к труду и отправлены на родину.

Практика отправки людей в районы, удаленные от мест их постоянного проживания, мало оправдывала себя. Условия работы мобилизованных были крайне тяжелыми, плохие условия проживания, непривычное питание приводили к массовым заболеваниям. Поэтому сотни из них бросали работу и бежали в родные места. Официальная же дереквизиция состоялась только в мае 1917 г.

Высочайшее повеление о привлечении на тыловые работы было встречено горцами Кавказа протестами и вооруженными выступлениями. Они прошли в Кабарде, Балкарии, Чечне и Ингушетии. 12 января 1917 г. начальник Бакинского губернского жандармского управления доносил помощнику наместника на Кавказе, что «между мусульманами Дагестана и Терской области состоялось соглашение, по которому они обязались людей ни в коем случае на работу не давать и в случае насилия со стороны властей оказать вооруженное сопротивление, взаимно поддерживая друг друга. В Терской области, по слухам, был создан комитет по организации восстания, который раздавал мусульманам деньги для приобретения оружия.

Антиправительственные выступления были отмечены на территории современного Дагестана в аулах Ахты, Гудермес и Шатой. Но в отличие от Туркестана и Степного края, мы не увидим здесь осознанных русских погромов, хотя даже при поверхностном рассмотрении вопроса переселения ситуация на Кавказе очевидны некоторые параллели. Почему? Во-первых, земельный фонд, а значит, потенциал для возможности расширения переселения здесь не был таким богатым, как в Туркестане и Степном крае. Во-вторых, горцы уже давно занимались отходничеством. Они были заняты на строительстве железных дорог, нефтепромыслах и т. д. Регулярно отправлялись на заработки и сезонную работу в Центральную Россию представители народов Дагестана (до 90 тыс. человек), осетины, вайнахи (чеченцы и ингуши) и т. д. Поэтому даже с психологической точки зрения народы Кавказа были знакомы с особенностями быта, климата и прочими факторами жизни европейской части империи и не испытывали такого «культурного шока» от встречи с совершенно чужим и непонятным миром, какой неминуемо должны был испытать уроженцы Центральной Азии.

Как и в других регионах империи, часть национальной интеллигенции и предпринимателей на Кавказе всячески пыталась выразить свои верноподданнические чувства.

С другой стороны, в связи с началом военных действий на Кавказском фронте особую активность здесь проявляла Османская империя. Сюда было тайно переброшено 60 турецких офицеров для проведения подрывной деятельности и пантюркистской агитации.

Высочайшее повеление 25 июня 1916 г. полностью порывало с традиционными формами отношений нерусских народов империи с русской армией: или добровольное вступление в боевые части, или откуп посредством военного налога. Принудительная мобилизация на тыловые работа заведомо ставила «тыловиков» в унизительное положение по отношению к фронтовикам. Такой грубый, сугубо практичный подход находился в вопиющем противоречии с тем, как царизм лелеял немногочисленные национальные части, что еще раз подчеркивало их декоративные функции.

Освобождение от воинской службы было постоянным источником неприязни со стороны тех, кто служил в армии и их родственников. В условиях начавшейся войны подобная привилегия порождала в русском обществе упреки в том, что кто-то собирается уцелеть за чужой счет. С другой стороны, существовал риск превращения этнически однородных воинских формирований в символы национального суверенитета, что в сочетании с иными проявлениями автономистских и сепаратистских настроений могло расцениваться как угроза целостности империи.

Очевидно, что Высочайшее повеление не носило характер осознанной адресной репрессии. Он был применен на огромной территории от Атлантического до Тихого океана в отношении целого ряда больших и малых народов и этнических групп.

Но вернемся к событиям в Туркестане.

22 июля 1916 г. в должности нового генерал-губернатора Туркестана был утвержден генерал-адъютант А.Н. Куропаткин. 8 августа Куропаткин прибыл в Ташкент. Он наделялся огромными полномочиями. Аргументом, говорившим в пользу кандидатуры Куропаткина, несомненно, был тот факт, что свою военную карьеру он начинал со службы в Туркестане.

Из опыта полумесячной борьбы с восстанием и его последствиями, предшествовавшими его назначению, Куропаткин сделал вывод, что нельзя полагаться только на силу оружия, нужна политика уступок и лавирования, необходимо обновить саму систему управления краем. Вот что он пишет 29 августа 1916 г. начальнику Управления земледелия и государственного имущества Н.М. Булатову: «К прекращению беспорядков мною ныне приняты соответственные меры… Но наряду с вооруженной силой, нужной для предупреждения и пресечения открытого сопротивления или возмущения, необходимы меры и иного характера… Русской власти за полувековое владычество в крае не удалось не только сделать инородцев верными слугами Российского императора и преданными гражданами Российского государства, но и вселить в их сознание единство их интересов с интересами русского народа».

Далее Куропаткин обращал внимание на следующие моменты: «В этом, думается мне, повинны в известной мере и несовершенство закона, нормирующего управление Туркестанского края, и приемы управления, и, наконец, мероприятия, издававшиеся для устройства быта местного населения. Действующим законом туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи как в отношении управления и устройства быта, так и в отношении личных прав».

Как видно из документа, в очень непростой ситуации Куропаткин достаточно трезво оценивал истинное положение вещей.

Близкой к критической была ситуация с управленческими кадрами, которые, как известно, решали если не всё, то многое. В этом смысле Куропаткину досталось тяжелое наследство. С началом войны состав высшей администрации в крае значительно изменился. Генерал-губернатор Туркестана А.В. Самсонов получил назначение в качестве командующего армией на Западном фронте. Его помощник генерал В.Е. Флуг последовал за ним. На фронт также были направлены начальник Закаспийской области генерал Л.В. Леш, военный губернатор Самаркандской области генерал И.З. Одешелидзе. Ушли на фронт и кадровые части Туркестанского военного округа (ТуркВО). Новым генерал-губернатором края в 1914 г. назначили генерала Ф.В. Мартсона, которому шел 62-й год, и он был серьезно болен. На своих должностях остались уже отошедшие от строевой службы военные губернаторы Сырдарьинской, Ферганской и Семиреченской областей — генералы А.С. Галкин, А.И. Гиппиус и М.А. Фольбаум.

О том, насколько серьезно стоял кадровый вопрос, можно судить из письма Туркестанского генерал-губернатора Ф.В. Мартсона начальнику ГШ Н.П. Михневичу 3 октября 1915 г.: «Я за год пребывания в должности не имел возможности лично быть в г. Верном, а по некоторым данным и. д. военного губернатора Семиреченской области, д.с.с. Осташкин, будучи без помощника, тоже не мог быть в Ташкенте, и поэтому о состоянии его здоровья я только понаслышке знаю, что оно неудовлетворительное. За это время у меня нет помощника, которого я мог бы послать в Семиреченскую область. Поэтому я вынужден судить о делах в области по переписке и верить заявлению генерала Фольбаума, который, прося согласия моего на перевод его в армию, заявил, что оба его заместителя (по должностям военного губернатора и командующего войсками области) вполне соответствуют этому».

Ахиллесовой пятой в системе управления Туркестаном было слабое знание чиновниками краевой администрации местных языков. Этот факт неоднократно с прискорбием отмечался в официальной переписке между Петербургом и Ташкентом на самом высоком уровне. Между населением и царской администрацией по меткому выражению одного современника «встряли туземные должностные лица» и переводчики.

Перед приездом в Ташкент, 23 июля 1916 г. генерал Куропаткин записал в своем дневнике: «Вчера у меня сидел генерал По котило, недавно бывший в Туркестане и хорошо его изучивший. По его словам, там положение создалось серьезное. Власть в плохих руках. Эмиссары Германии работают во всю. Массы пленных избалованы… Низшая администрация берет взятки. Народ в кабале».

Вновь назначенный генерал-губернатор ввел особый порядок, согласно которому количество мобилизуемых рабочих от каждой области, волости и уезда утверждали специально избранные представители от населения. 23 августа 1916 г. приказом Куропаткина от набора были освобождены: должностные лица, полицейские чины, имамы, муллы и мударисы; служащие учреждений мелкого кредита: учащиеся в высших и средних учебных заведениях: лица, занимающие классные должности в правительственных учреждениях: лица, пользующиеся правами дворян, потомственных почетных граждан и личных почетных граждан.

При общении с русским населением генерал Куропаткин пытался всеми доступными ему средствами успокоить его и вернуть в край хотя бы видимость стабильной жизни, поскольку правительство не справилось со своей основной задачей — не смогло обеспечить безопасность людей, поселив их на далекой окраине. Недовольству «туземцев» было решено противопоставить непоколебимую мощь Российского государства.

Восстание оседлого населения в городах и кишлаках Туркестана длилось относительно недолго, уступив место эпизодическим всплескам насилия. Однако «успокоения» не наступило. В начале августа 1916 г. власти столкнулись с большим по своей силе восстанием среди кочевого (казахского и киргизского) населения в Сырдарьинской и Семиреченской областях края.

В Семиречье восстание охватило в основном обширную территорию Пишпекского и Пржевальского уездов. Так, близ селения Рыбачье (ныне Балыкчи) восставшими был захвачен транспорт оружия, которое предназначались для вооружения формировавшегося в Пржевальске отряда конного запаса. В Пишпекском уезде восстало шесть волостей, в результате чего телеграфное сообщение с Пржевальском было прервано. В верховьях реки Талас группы восставших регулярно совершали набеги на русские поселки.

В Пржевальском уезде восстание началось 9 августа с нападения на село Григорьевку, откуда оно стало распространяться на восток. 11 августа к киргизам присоединились дунгане. Восставшие уничтожили несколько переселенческих поселков. Сообщение Пржевальска с другими населенными пунктами было прервано до 20 августа.

Согласно сообщениям М.Р. Ерофеева, в Аулиеатинском уезде восставшим киргизам провиантом помогали немецкие колонисты, а в числе мятежников находился турецкий мулла. В Пржевальском уезде был задержан немецкий шпион. По показаниям пленных, отбитых у восставших, в Пржевальском уезде восстанием якобы руководил турецкий генерал и двое европейцев. В некоторых местностях Семиречья восстанием руководили «молодые киргизы», одетые в форму русских учебных заведений. В горных районах коренное население устраивало мастерские для выделки холодного оружия.

19 августа 1916 г. в телеграмме, направленной в МВД, генерал-губернатор Куропаткин, ссылаясь на донесения военного губернатора Семиреченской области, следующим образом сформулировал побудительные причины восстания казахского и киргизского населения: объявление реквизиции рабочих; деятельность землеотводных партий; дороговизна жизни, воспринимаемая населением как слабость власти; пропаганда со стороны Китая под руководством германских агентов; вывоз из Семиречья огнестрельного оружия, необходимого на фронте.

О жертвах восстания Куропаткин в своем донесении сообщает, что по Семиречью со стороны русского населения киргизами было убито 2 тыс. человек, около 1 тыс., преимущественно женщин, уведено в плен, сожжено 1300 усадеб, разгромлено 100. По другим сведениям, в одном Пржевальском уезде переселенцев пострадало до 3244 человек, из них убито 1998 человек.

Очевидец событий, дипломатический чиновник при Туркестанском генерал-губернаторе С.В. Чиркин так описал восстание в воспоминаниях: «Беспорядки с исключительной силой проявились в отдельных уездах Семиречья, где киргизы бесчинствовали над беззащитными русскими поселенцами. Дома их сжигались, имущество расхищалось, мужское население беспощадно вырезалось, а женщины и дети уводились в горы, где подвергались всяческим надругательствам.. .»

Само восстание, сопровождавшееся кровопролитием и множеством жертв с обеих сторон, лишний раз свидетельствует о крайне низком понимании некоторыми представителями царской администрации местных условий и специфики. Напряжение между переселенцами и местным население нарастало вопреки выводам прежнего генерал-губернатора Туркестана А.В. Самсонова, за несколько лет до описанных событий, в 1913 г. сообщавшего в докладе о политической ситуации в крае: «Семиреченские киргизы, в 800-тысячную массу коих вкраплено уже 200 тыс. русских крестьян и казаков, отлично осознают свое бессилие и едва ли рискнут на какие бы то ни было выступления, сопряженные с крайним воздействием и с потерей прав на землю».

Наибольший накал событий в Семиречье был связан с методами и результатами проведения здесь переселенческой политики. Переселенцы устраивались в Семиречье либо самовольно, входя в те или иные соглашения с первоначальными хозяевами земли, а зачастую и без них; либо на пресловутых «излишках», изъятие которых государство узаконило в 1910 г.; или в организованном порядке с 1912 г. на землях, орошенных за счет государственных средств. Этот последний вид колонизации не успел получить значительного расширения в связи со спадом в колонизационном процессе, вызванным началом Первой мировой войны. В то же время порочная практика изъятия земель у коренных жителей края с целью создания русских поселений продолжала сохраняться. В частности, с начала 1914 г. оказались захвачены у местного дехканства 1800 тыс. десятин земельных угодий.

Одновременно с обустройством переселенцев производились работы по землеустройству коренного кочевого населения, изъявивших желание перейти к оседлому хозяйству. Вопросы о реформе кочевого быта требовали к себе самого пристального внимания со стороны государства. Однако этой работой в Семиречье при недостаточном бюджетном финансировании было занято всего 11 человек на территории девяти киргизских волостей, поэтому вопрос с землеустройством коренного населения продолжал оставаться открытым.

Непрерывный ряд земельных изъятий и нерешенный вопрос с землеустройством кочевников, переходящих к оседлости, вселяли коренному населению Семиречья серьезную тревогу.

Донесения из уездов свидетельствуют, что явное предпочтение, оказываемое администрацией пришлым новоселам, нагнетало обстановку и делало ее взрывоопасной. «Они по-прежнему покойны наружно, — писал военный губернатор Семиречья М.А. Фольбаум, — но главари их серьезно озабочены неопределенностью минуты и близостью экономического кризиса в жизни своих сородичей». Считая киргиз народом вполне способным к оседлой жизни, покорным, лояльным и готовым к реформе кочевого быта, Фольбаум был уверен, что дальнейшее игнорирование их просьбы о скорейшем землеустройстве приведет к самым трагическим последствиям.

В августе 1915 г. АЧ ГШ подготовила докладную записку «По вопросу о порядке перевода земель кочевников, при переходе их к оседлому образу жизни». Речь в ней шла о том, в собственность или в пользование выделять землю. Согласно ст. 279/1 «Положения об управлении Туркестаном», бывшие кочевники, переходящие к оседлому образу жизни, получали, с правом владения, пользования и распоряжения (т. е. в собственность) все земли, которые ранее ими действительно обрабатывались. Эти земли облагались поземельным налогом, в размере несколько руб. с десятины. Другой законный способ отвода земель обеспечивала так называемая инструкция 9 июня 1909 г. По ней перешедшим к оседлости земли отводились по особым нормам из числа обрабатываемых населением, но не в собственность, а только в пользование. Сами же земли облагались оброчной податью, по 30 коп. с десятины.

Часто между коренным населением и переселенцами возникали споры по поводу земельных владений. Нередко дело доходило до драк и поножовщины. В обострившихся межэтнических отношениях в Туркестане Петербург искал политическую крамолу. Но ответ генерал-губернатора Самсонова был на это однозначным: «Все дела подобного рода — чисто экономического характера и ведаются прокурорским надзором, ничего политического в них нет…».

В 1915 г. заведующий розыскным пунктом в г. Верный сообщал в докладе товарищу министра внутренних дел С.П. Белецкому о ситуации в Семиреченской области следующее: «…Переселенческое управление постепенно отбирает киргизские земли для колонизации края переселенцами из внутренних губерний, стесняя киргиз в скотоводстве и вместе с тем не устраивая их на оседлую жизнь, что вызывает в среде кочевого населения области некоторый ропот на распоряжение властей об отторжении части их кочевий, а с другой — вражду к русским новоселам, водворяемым на их кочевья, тем паче что последние своим поведением по отношению к киргизам еще более усугубляют эту вражду».

В 1916 г., когда пост министра земледелия занял А.Н. Наумов, курс переселенческой политики в отношении кочевого населения был круто изменен. Однако было слишком поздно.

Подход к внедрению в крае так называемого «русского элемента» со стороны правительства был, во-первых, однобоким, во-вторых, очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане — привести к желаемой интеграции региона в общеимперскую систему, и в экономическом плане не принес значительных дивидендов. Проводясь организованно всего десятилетие, переселение явилось мощнейшим раздражителем. Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения в 1916 г. и безопасность которых не смогло обеспечить государство, ратовавшее за перемещение этих людей с исконных мест проживания в далекий Туркестан. Переселение было драматичной страницей истории не только для коренных народов края, но и в не меньшей степени для русских и украинских крестьян.

Оппозиция злосчастному Высочайшему повелению превратилась в кровопролитное противостояние с переселенцами, особенно там, где и до войны сложились конфликтные отношения, то есть в недавно образованных переселенческих поселках. Здесь складывалась особенно тяжелая ситуация, поскольку рекрутирование мужчин делало села беззащитными перед угрозой нападения со стороны восставших.

По свидетельству очевидцев, во время восстания «в селах из мужчин были одни старики, инвалиды и подростки, а основная часть мужчин была мобилизована в солдаты и угнана на фронт», а стихийно создававшиеся населением группы самообороны вооружались кто чем мог: дробовиками, пиками, вилами, косами и проч.

Стоит отметить, что еще в начале 1890-х гг. в Туркестане начался процесс раздачи крестьянам огнестрельного оружия. В 1909-1910 гг. власти изменили курс и стали изымать выданное оружие. Однако летом 1912 г. по распоряжению военного министра процесс разоружения был остановлен. Начавшаяся Мировая война заставили краевые власти вновь разоружать крестьян и перебросить значительную часть вооружения на фронт.

Взгляд на переселенческие поселки как на боевые единицы имел место в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора — недоверия к коренному населению, существовал и внешний фактор — приграничное положение Туркестана.

Семиреченская область была не просто пограничной. На ее территории, особенно в Пржевальском уезде, выращивался опий и процветала его контрабанда в Китай. Это так же добавляло общественной нестабильности и представляло опасность для государственной безопасности в целом.

Страх наказания за грабежи и убийства, а также жесткие ответные действия царских войск побуждали часть повстанцев со своими аулами, а порой и целыми волостями уходить в Китай, теряя на границе почти весь свой скот и имущество. Перекочевки и даже оседание в Синьцзяне русско-подданных казахов и киргизов на протяжении многих десятилетий были обычным явлением, но волна беженцев, хлынувшая в Синьцзян в августе 1916 г., застала китайские власти врасплох.

Драгоман российского консульства в Кашгаре Г.Ф. Стефанович предупреждал китайские власти, что «появление киргиз в пределах Китая для русского правительства является нежелательным. Допущение же их на китайскую территорию и удовлетворение их просьб: предоставить им пастбища и принять их в китайское подданство, если таковое случится со стороны китайских властей, будет рассматриваться как акт недружелюбный и угрожающий интересам Российского государства».

Китайские чиновники, увидевшие в разыгравшейся трагедии источник обогащения, получали от беженцев больше суммы денег вкачестве взяток. Условиями, на которых китайские власти разрешали казахам и киргизам переход границы, были: «Уплата некоторой суммы денег (сумма эта по слухам колебалась приблизительно в пять тысяч рублей): выдача всего огнестрельного оружия; и внесение значительного количества опия, конечно, в целях продажи его; лошади же, рогатый скот и овцы забирались… всеми китайскими чиновниками в размерах, не поддающихся даже учету».

В результате надежна на спасение обернулась новой трагедией: основная масса беженцев бедствовала, многие умирали от голода. В рапорте одного из русских чиновников от 9 декабря 1916 г., приезжавшего в Китайский Туркестан по делам беженцев из Семиречья, отмечалось: «Встречая в базарные дни наших киргизов в Уч-Турфане, приходится удивляться их бедности, все они полураздеты и босы». Обездоленные люди в надежде заработать на кусок хлеба бродили по городам и селам Китайского Туркестана. Общее число беженцев, погибших в Китае, к маю 1917 г. по некоторым оценкам достигло 70-87 тыс. человек.

В стороне от восстания не осталось население Закаспийской области Туркестана. Основу населения области составляли два крупных племенных союза: йомуды и текинцы. Пользовавшаяся большим уважением и авторитетом среди текинцев ханша Гюль-Джамал от имени текинского народа, выражая полную готовность «исполнить монаршею волю», обратилась к Куропат-кину (еще до того как он был назначен генерал-губернаторам) как к бывшему начальнику Закаспийской области с просьбой содействовать перед императорам и военным министром об отсрочке призыва рабочих до окончания сбора хлопка. В итоге ситуация не вышла из-под контроля и туркмены-текинцы, в отличие от йомудов, подчинились Высочайшему повелению.

Йомуды в основном вели кочевой образ жизни. Среди них были русские и персидские подданные, подданные Хивинского хана и лица, имевшие двойное подданство, кочевавшие по территории России и Персии. Куропаткин называл йомудов «наиболее беспокойными и наименее подверженными русскому влиянию» населением.

В начале 1912 г. в Хивинском ханстве было решено провести налоговую реформу. Она заключалась в значительном увеличении налогов с туркменских племен. Это вызвало резкое недовольство последних, вылившееся к осени 1912 г. в вооруженное восстание, продолжавшееся вплоть до 1915 г. В январе-феврале 1916 г. волнения в ханстве возобновились. Под руководством Джунаид-хана туркмены начали наступления на города Хивинского ханства, захватив 13 февраля столицу ханства. В этой ситуации в Хиву были введены дополнительные русские войска, однако обстановка в прилегающих к Хиве районах Закаспийской области оставалась неспокойной. Это неспокойствие усугублялось по сути прозрачностью границы между бутафорским ханством и Туркестанским краем.

Центром восстания в Закаспии стал Красноводский уезд. Документы указывают на связь восставших с Персией (оттуда поставлялось оружие и туда же во время восстания бежала значительная часть йомудов). Восставшие нападали на войсковые части, казачьи пикеты, поджигали русские поселки, нападали на рыбные промыслы. Русское население из района восстания (здесь постарались учесть опыт Семиречья) туркмен пришлось эвакуировать. Йомуды были хорошо вооружены и совершали нападения большими группами. 27 сентября 1916 г. между царскими войсками и йомудами произошло сражение за укрепление Ак-кала на реке Гурген. Очевидцы отмечают очень упорный характер восстания в туркменской среде и сильное сопротивление регулярным войскам.

Не меньшим авторитетом, чем ханша Гюль-Джамал, пользовался у йомудов Николай Николаевич Хан Йомудский (Кашаш-хан оглы), подполковник в отставке русской армии, внук Кият-ха-на, вождя племенной группы иранских йомудов и союзника России в годы Русско-персидской войны 1826-1828 гг. С 1889 г. Хан Йомудский служил в Закаспии по линии военно-народного управления. Но 2 июля 1913 г. краевая власть испортила с ним отношения, арестовав хана, обвинив в «политической неблагонадежности» и «панисламистской деятельности». Арест вызвал брожения среди туркмен-йомудов.

Николай Николаевич был боевым офицерам, к нему с большим уважением относились в Азиатской части ГШ. Так, в докладной записке по ГШ от 27 июля 1913 г. на имя военного министра полковник С.В. Цейль, отстаивая доброе имя Николая Николаевича, не стеснялся резких и прямых выражений в адрес первых лиц администрации Закаспийской области.

В дело вмешался лично военный министр В.А. Сухомлинов. В письме к временно исполнявшему обязанности Туркестанского генерал-губернатора В.Е. Флугу он настаивал на объяснениях и крайне осторожном отношении к туркменскому населению области. «Их всегдашняя, засвидетельствованная всеми в течение многих лет лояльность, — подчеркивал министр, — и преданность нам могут подвергнуться тяжелому испытанию, если принятые суровые меры не найдут себе подтверждения в достаточной вескости причин, их вызвавших».

В ответ генерал Флуг сообщал, что в Закаспийской области задержана целая «шайка» опасных государственных преступников, организовавших целую «антиправительственную партию», идейным вдохновителем которой и руководителем, по мнению начальника Закаспийской области и ТРОО, является Хан Йомудский. Через несколько дней в край вернулся действующий генерал-губернатор А.В. Самсонов. Первым делом он напишет военному министру о том, что не верит в виновность Хана Йомудского.

20 августа 1913 г. за отсутствием доказательств Хана Йомудского отпустили141. Он уехал в Варшаву. 12 октября 1913 г. из Польши он напишет Самсонову: «Я знаю и утверждаю, что я работал честно, а врагами правительства являюсь не я, а именно доносившие на меня Пальчевский, Цуриков и Завалишин (чины областной администрации. — Т.К.), которые топчут ногами закон и право и подрывают в населении прочно установившуюся веру и уважение в русскую власть и закономерность».

Спустя год на допросе в ТРОО 29 октября 1914 г. один из местных коммерсантов вновь показал, что Хан Йомудский при всяком удобном случае внушал туркменам, что они обмануты русским правительством, которое не держит своих обещаний, данных при присоединении края. Кроме того, по словам свидетеля, он убеждал туркмен объединиться для защиты своих интересов, «так как в противном случае русские на их мечетях повесят колокола, заберут их земли, заселят их мужиками и туркмен сделают христианами».

В 1915 г. 47-летний Хан Йомудский добровольцем ушел на фронт и воевал в составе 542-й пешей Казанской дружины.

Восстание в Закаспии продолжалось до конца января 1917 г.

Очевидна разница в мотивации, заставившей население того или иного региона Туркестана выйти на улицы городов, кишлаков и аулов, выражая свое недовольство принятым решением царя и правительства. Районы с преимущественным проживанием оседлого так называемого сартовского населения волновало нарушение властью обещания «не призывать в солдаты» и изъятие мужчин из экономической жизни домохозяйств.

Что касается кочевого населения Семиречья, то почва для социального недовольства формировалась здесь давно и была напрямую связана с переселенческой политикой. Наряду со схожестью сценария событий в регионах проживания оседлого населения Туркестана (уничтожение списков рабочих и расправа с местными чиновниками), в Семиречье недовольство и протестные настроения вымещались не столько на представителях власти всех рангов, сколько на крестьянах-переселенцах. Не до конца изученной на наш взгляд является роль «родоплеменного» фактора в восстании в Семиречье. Почему одни родовые объединения под руководством своих глав манапов оказали активное сопротивление власти, а другие согласились выполнить Высочайшее повеление? Только после составления детальной карты расселения киргизских и казахских родовых и племенных объединений в Туркестане и анализа взаимоотношений их и с властью и между собой мы сможем приблизиться к ответу на этот вопрос. Например, в горных районах Ферганской долины, населенных киргизами, восстание приобрело наиболее затяжной характер и продолжалось до глубокой осени.

В Закаспии, а эта территория не только позже всех стала частью Российской империи, но и Туркестанского генерал-губернаторства (административно только в 1898 г.), существовал свой клубок противоречий и свои причины для неподчинения центральной власти. На ситуацию в этом регионе Туркестана оказало влияние восстание йомудов в Хивинском ханстве, поскольку в отличие от текинцев именно йомуды оказали сопротивление и отказались дать рабочих. Не забылся и арест Хана Йомудского.

Туркестанское генерал-губернаторство было не просто огромным по площади (1,66 млн кв. км) регионом империи, но и очень неоднородным. Укоренившееся в советской историографии представление о некой гомогенной общности народов Туркестана и Степного края, а затем Средней Азии и Казахстана при ближайшем детальном рассмотрении не выдерживает никакой критики.

«По воле царских колонизаторов, — пишет Н.С. Валиханова, -коренное население Средней Азии — узбеки, казахи, каракалпаки, киргизы, туркмены, таджики — не имели территориальной общности, были разобщены административными границами между Туркестанским и Степным генерал-губернаторствами. Бухарским эмиратом и Хивинским ханством. Колониальная система искусственно сдерживала их национальную консолидацию и развитие, культивировала средневековые отношения и разжигала межнациональную вражду. Реакцией на действия царских наместников были выступления коренного населения в 1916 г.»

Начнем с того, что «административное разделение» в регионе существовало до 1860-х гг. и выражалось в существовании на политической карте мира Кокандского, Хивинского и Бухарского ханств. Границы ханств никоим образом не соответствовали этнической карте региона и разобщали его ничуть не меньше, а значительно больше, чем административные границы областей Туркестанского генерал-губернаторства. Кроме того, среди лозунгов восстания не звучало призыва к интеграции народов Туркестана и Степного края.

Однако существовал фактор, объединявший все народы Туркестана — религиозный.

Накануне и в годы Первой мировой войны вопрос об умонастроениях мусульманского населения Туркестана стоял очень остро. После младотурецкой революции 1908-1909 гг. в политическом сознании российских мусульман наметилась протурец-кая ориентация, которая серьезно беспокоила власть. В 1909 г. в Стамбуле было основано Научное Бухарское общество, которое явилось органом отдела народного просвещения младотурецкого комитета «Единение и Прогресс». При его посредстве турки в Бухаре и Кашгаре вербовали учеников для военных и других правительственных школ. По донесениям Российского императорского посольства в Стамбуле, помимо общей программы ученикам внушались «все ходячие идеи панисламизма и турецкого шовинизма».

После вступления в войну на стороне Германии Османской империи у правительства появились подозрения, что у российских мусульман может возникнуть сочувствие к единоверцам. В этом правительство стало усматривать не только проявление панисламизма, но и симптомы дальнейшего развития сепаратизма, что воспринималось как одно и то же.

Еще в начале 1910 г. Министерство иностранных дел России получило сведения о плане Порты по сбору средств на усиление армии и флота. План содержал обращение к российским мусульманам оказать турецкой армии посильную материальную помощь. В 1911 г. началась Итало-турецкая война. В 1912 г. супруга турецкого посла в Петербурге открыла сбор средств в Общество Красного Полумесяца в пользу раненых в ходе войны турецких солдат. Акция нашла отклик по всей стране. Тогда русское правительство не могло запретить подобного рода деятельность, так как Османская империя в это время воевала не с Россией.

Но это не могло не насторожить. Руководство МИД и МВД полагали, что в случае военного столкновения с османами приверженцы ислама в России встанут на сторону братьев-мусульман. Отсюда требование установить самый тщательный контроль за перемещением по территории страны лиц, имеющих турецкое подданство. Главная задача была выяснить, кто из местного населения поддерживает связи или может пойти на контакт с турецкими шпионами.

11 ноября 1914 г. турецкий султан, считавшийся главой мусульман всего мира, объявил «священную войну» Великобритании, Франции и России. Мусульманам Российской империи пришлось столкнуться с серьезной дилеммой: поддержать в начавшейся войне Россию, подданными которой они являлись, или Турцию, глава которой считался их религиозным лидером. Крупный татарский политик и депутат Государственной думы С.Н. Максудов оценивал в этой связи состояние российских мусульман как «серьезный психологический кризис». По его мнению, мобилизация в мусульманских регионах страны проходила планомерно, однако «мусульмане готовы были сражаться против Германии, а не против Султана, их Халифа».

Бывший депутат Государственной думы М.М. Шахтахтинский, наоборот, считал, что опасения по поводу российских мусульман беспочвенны: «Россия столько раз воевала с Турцией — и всегда наши мусульмане честно выполняли свой долг по отношению к Родине».

Епископ Туркестанский и Ташкентский Иннокентий (Пустын-ский), рассуждая на страницах ежегодного епархиального отчета в Святейший Синод за 1914 г. о возможной поддержке со стороны туркестанских мусульман «священной войны», отмечал, что туркестанские мусульмане не признают за турецким шейх-уль-ислам права объявлять эту войну и делать ее обязательной для нетурецких мусульман, так как для этого нет основани й в Коране и шариате. Единственный «штатный» миссионер в Туркестанский и Ташкентской епархии Елисеев, владевший, что было редким явлением, тюркским языком, «ввиду тревожных слухов из Персии о возмущении против союзных с Россией держав» в 1915 г., беседуя с местным населением в чайханах и на базарах, разъяснял, что для мусульман Туркестана нет никаких оснований ни в Коране, ни в шариате к объявлению священной войны для поддержки Турции, как это восприняли французские и английские мусульмане. В отчете за 1915 г. епископ напишет: «Беседы давали заметное успокоение».

В Стамбуле эмигранты из России основали «Комитет защиты тюркских народов России». Он пользовался поддержкой младотурок, надеявшихся аннексировать тюркские районы Российской империи в случае победы. Комитет обращался также к австрийским и германским чиновникам, которые откликнулись на предложение формировать части из военнопленных мусульман.

В 1914 г. в соответствии с планом военных действий, разработанным в начале войны, задача турецких войск заключалась в том, чтобы, ведя наступательную войну против России, войти в соприкосновение с ее мусульманским населением. Наступление турецкой армии должны были быть поддержаны организацией в тылу противника восстаний, волнений, диверсионных актов и т. п.

Энвер-паша во всеуслышание заявлял о своих планах: разгромив русские войска овладеть всем Закавказьем, а затем поднять восстание среди мусульманских народов России и присоединить к Османской Турции все тюрко-татарское население империи, в том числе и Туркестан. Правда, начальник германской военной миссии в Турции генерал Лиман фон Сандерс назвал идеи Энвер-паши «фантастическими и курьезными».

Германская дипломатия и военная разведка так же планомерно готовила почву в Персии и Афганистане для возможного прорыва в Среднюю Азию. В приграничной полосе с этими государствами сохранялось видимое спокойствие, но война с Россией считалась неизбежной. Неоднократно отмечались факты пребывания турецких и немецких инструкторов на территории Китая, Афганистана и Персии. Для борьбы с германо-турецким влиянием Россия командировала в Хорасан в 1915 г. специальный отряд. Контролировать границу в военное время было непростой задачей и для русской стороны. С учетом имевших место традиций кочевого и полукочевого хозяйства и возможности иметь двойное подданство и регулярно перемещаться из одного государства в другое она выглядела полупрозрачной.

В организации восстания в Семиречье принимали участие известные в Синьцзяне участники Синьхайской революции, которые состояли членами секретного общества «братьев» («Гэ-Лао-Хуэ»). В 1915 г. трое его членов были командированы в Пишпек, Пржевальск и Верный для пропаганды идеи свержения монархического строя. Они занялись вербовкой в свои ряды дунган — русско- и китайско-подданных и частью киргизов, только в Пржевальске им удалось образовать банду в 1000 человек164. Из дознания начальника Верненского сыскного отделения в сентябре 1916 г. видно, что члены тайного общества «Гэ-Лао-Хуэ» вели пропаганду среди дунган, призывая их к восстанию против русских властей. Они планировали после изгнания русских властей из пределов Туркестанского края образовать здесь отдельные ханства под управлением мусульман. В Китае за принадлежность к партии «Гэ-Лао-Хуэ» казнили, в Русском Семиречье обходились с ними более гуманно, поэтому численность приверженцев этой партии накануне восстания возросла в сотни, если не в тысячи раз.

В 1908 г. немецкий исламовед, профессор Берлинского университета М. Хартман опубликовал книгу, в которой предлагал создать на границе России и Китая независимое от них государство Киргизстан (с населением примерно 10 млн русских и китайских казахов и киргизов), с проевропейским правителем во главе. По мнению М. Хартмана, эти народы ненавидели как Россию, так и Китай, и при первом брожении в России или Китае они обязательно подняли бы восстание.

Однако турки развили на туркестанском направлении большую активность, нежели немцы. Если, по мнению немецких экспертов, первоначально они должны были только страховать действия Германии в некоторых мусульманских регионах, то очень быстро турецкое правительство начало развивать собственную стратегию. Под видом торговцев и религиозных учителей турецкие агенты осуществляли антирусскую пропаганду и даже организовывали схроны оружия. В Туркестан через Турцию проникали проповедники джихада. При этом, как писал в своих мемуарах шеф германской разведки Вальтер Николаи, в Константинополе считали действия в Туркестане исключительно делом Турции и скрывали от германской стороны свои цели и результаты.

Участие немецко-турецкой агентуры в восстании 1916 г. отмечалось в советской историографии. В опубликованных документах об истории восстания неоднократно упоминается о многочисленных, правда зачастую безымянных, турецких и немецких шпионах, занимавшихся подстрекательством местного население к мятежу. Хотя, например, Керенский в своем докладе на закрытом заседании Думы 13 декабря 1916 г. ставит под сомнение участие в событиях турецких и германских контрразведок.

В 1999 г. в Стамбуле были изданы мемуары турецкого разведчика Адиль Хикмета «Пять турок в Азии». Автор отправился с четырьмя товарищами в Кашгар в 1914 г. и находился в Семиречье накануне и во время восстания. Воспоминания любопытные, но не дающие безусловных оснований преувеличивать роль турецкой разведки в деле подготовки восстания или руководства им, кроме имевшегося всегда понимания, что открытие в России внутреннего «Туркестанского фронта» играло на руку Турции и Германии (и не только) особенно во время Мировой войны.

Значительный массив документов Османского архива Кабинета премьер-министра в Стамбуле все еще не введен в научный оборот в силу различных обстоятельств, а документы организации «Тешкилят-и-Махсуса» (османской контрразведки), созданной в 1913 г., были уничтожены после прихода к власти Ататюрка. Поэтому вероятность обнаружить комплексы документов, проливающих свет на заинтересованное участие Турции и Германии в восстании 1916 г., не стоит игнорировать, а многочисленные сообщения ТРОО о «турецких шпионах» следует рассматривать с осторожностью, но не сбрасывать со счетов.

Охранка отслеживала и фиксировала перемещения и встречи лиц, подозреваемых в сочувствии и распространении протурец-ких настроений. ТРОО располагало достаточно разветвленной агентурной сетью, имевшей, однако, серьезный недостаток -очень поверхностное знакомство с мусульманской средой как с предметом изучения. За предвоенный и военный период сохранилось много агентурных донесений, зачастую страдающих слабым аналитическим разбором ситуации, но с выводами, которые должны были радовать петербургских чиновников: «В Туркестане все спокойно».

Согласно донесениям, уже к концу 1914 г. обстановка в Туркестане выглядела следующим образом: «Сейчас… мусульмане настроены довольно спокойно и интеллигентные сарты к поражению Турции относятся довольно хладнокровно, но если только Афганистан объявит войну России, сарты восстанут как один человек. Мусульмане смотрят на Германию как на свою освободительницу, и весь интерес войны сосредоточен на ней, потому что знают, если победит Германия, то Турции и всем другим мусульманским государствам будет хорошо. Имя Вильгельм известно даже самым темным и захудалым беднякам. Все мусульмане на него молятся, потому что среди них кто-то вселил убеждение, что Вильгельм всю эту войну начал из-за мусульман, которых он хочет слить в одно могущественное государство».

Авторы монографии «Россия — Средняя Азия» в разделе, посвященном борьбе Петербурга и Стамбула за влияние в Центральной Азии, реанимируют версию советского историка и этнографа А.В. Станишевского (псевдоним Азиз Ниалло). Высочайшее повеление 25 июня было обнародовано 2 июля 1916 г., в момент получения известия о поражении корпуса генерала Н.Н. Баратова в Персии. Германо-турецкие войска вынудили русскую армию начать отступление в районе Керманшаха. Известие о неудаче на «мусульманской территории» подорвали престиж царской армии в глазах жителей края. Начались разговоры о том, что скоро турки появятся в Туркестане в роли освободителей местных мусульман. «Все это, — по мнению автора раздела, — вылилось в знаменитое восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане. Загнанные вовнутрь волнения продолжались и подогревались извне вплоть до Российской революции 1917 г.» Трудно сказать, насколько внимательно население Туркестана и Степного края следило за информационными сводками с фронтов Первой мировой войны. Думается, что это интересовало очень узкую прослойку интеллектуалов. Но то, что Высочайшее повеление стало неожиданным, но очень приятным подарком для турецкой и германской контрразведок и они постарались извлечь из него максимальные дивиденды, сомнений не вызывает.

Современные российские военные историки полагают, что ситуацию, сложившуюся в районе Керманшаха, нельзя считать поражением, тем более такого масштаба, которое позволило бы стать ему столь резонансным. Действительно, генерал Баратов решил не оборонять Керманшах и приказал в ночь с 17 на 18 июня 1916 г. оставить город. Что же касается турецких войск, то они к этому времени прекратили наступление и перешли к обороне.

Порта и Германия накануне и в ходе Первой мировой войны были крайне заинтересованы в нагнетании внутриполитической напряженности в России всеми доступными им средствами. Самый эффективный способ — спекуляции на религиозной и национальной нетерпимости в России.

Не случайно 27 июня 1916 г. в Лозанне открылся III Конгресс Союза национальностей — подконтрольной Германии организации оппозиционно настроенных представителей народов Российской империи. В его работе приняли участие четыре делегата от Туркестана — «двое киргизов и двое чагатаев (видимо, речь идет об узбеках)». Есть подозрение, что они негласно представляли турецкую сторону, которая хотела быть в курсе вероятных действий Берлина в Туркестане. Участником конгресса был и глава мусульманской фракции Государственной думы К.Б. Тевкелев, который буквально спустя полтора месяца был направлен в Туркестан для расследования обстоятельств восстания.

Однако массы простых мусульман Туркестана не всегда были в состоянии в полной мере воспринять идеологические установки, активно внедряемые германо-турецкой пропагандой.

Османская империя успешно вела «идеологическую войну» с империей Российской. В архивах мы находим массу документов, сообщающих о протурецких, пантюркистских и панисламистских настроениях среди мусульманского населения России, при работе с которыми исследователю становится очевидным, что противопоставить этому идеологическому натиску России подчас было нечего, и она откровенно проиграла эту войну. Знаменитая триада «самодержавие, православие, народность» выводила миллионы российских мусульман «за скобки», отводя им в Российской империи в лучшем случае место «иных».

Информационным и идеологическим вакуумом пользовались турки, которые проводили религиозную агитацию и антирусскую пропаганду, опираясь на агентов влияния, прежде всего, в среде учителей новометодных школ и части духовенства, вели игру на национальных и религиозных чувствах коренного населения Туркестана.

Несмотря на это, после объявления Высочайшего повеления о мобилизации от 25 июня 1916 г. по предложению представителей национальной интеллигенции и буржуазии были созданы и ею возглавлялись комитеты по содействию набору тыловых рабочих. Благодаря их настойчивым просьбам в состав мобилизуемых мусульман были включены муллы, повара, выделялась теплая одежда, столь необходимая в суровом климате Европейской России.

Ташкентский комитет по отправке коренного населения на тыловые работы возглавил Убайдулла Ходжаев, один из известных и влиятельных политических лидеров края.

В июле 1916 г. Ходжаев совместно с редактором газеты «Туркестанский голос» А.А. Чайкиным и известным туркестанским джадидом, будущим руководителем Туркестанской автономии Мустафой Чокаевым побывал в Петрограде. От имени жителей Андижана они просили депутатов Государственной думы приехать в край и на месте разобраться, как идут дела с набором на тыловые работы, а если возможно вообще отменить Высочайшее повеление. По сведениям охранки, на эту поездку они получили от местного населения крупную сумму денег.

Вот выдержка из агентурных донесений ТРОО: «…10 августа Ходжаев прибыл в Ташкент с Тевкелевым, после чего по Ташкенту и др. городам стали ходить слухи… что он привез населению нового генерал-губернатора и членов Государственной думы, которые устроят все для блага туземного населения».

В разгар восстания в Туркестане 21 июля 1916 г. члены Государственной думы В. А. Виноградов, Н.В. Некрасов, В.А. Ржевский, К.Б. Тевкелев составили «адрес» на имя военного министра и начальника Штаба Верховного главнокомандующего, в котором потребовали отложить набор рабочих и выработать подробные условия их призыва.

29 июля 1916 г. в Петрограде под председательством М.В. Родзянко состоялось совещание депутатов Государственной думы по вопросам мобилизации населения на тыловые работы. Совещание особо остановилось на событиях в Туркестане. Депутаты просили Родзянко «побеседовать» с новым Туркестанским генерал-губернатором Куропаткиным. Родзянко немедленно по телефону переговорил с Куропаткиным, который обещал «принять все сообщенное во внимание».

Наконец, Думой было принято решение направить в край свою комиссию, состоявшую из председателя мусульманской фракции Государственной думы, 66-летнего полковника Кутлугмухаммеда Батыргиреевича Тевкелева, а также председателя фракции трудовиков 35-летнего Александра Федоровича Керенского.

Керенский оказался в составе комиссии случайно, хотя был в Думе практически единственным «экспертом» по Туркестану (край был лишен представительства в Думе). По первоначальному плану в Туркестан должны были отправиться депутаты К.Б. Тевкелев и М.Ю. Джафаров, но в связи с тем, что на Кавказе после обнародования Высочайшего повеления тоже произошли беспорядки, Джафаров был направлен Государственной думой для выяснения событий, происшедших в своем избирательном округе.

Прежде чем отбыть в Туркестан, А.Ф. Керенский от имени членов Государственной думы 24 июля 1916 г. отправил телеграмму на имя начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева. В ней, в частности, говорилось, что «экономически изъятие части рабочих, волнения среди остальных в период хлопковой кампании грозит гибелью значительной части урожая хлопка, столь необходимого для государства».

Тевкелев прибыл в Ташкент 15 августа 1916 г. в сопровождении Шакира Мухамедиарова и Мустафы Чокаева, а глава депутации Керенский приехал 17 августа.

Комиссия начала работу. Губернаторам областей и чинам полиции предлагалось не чинить препятствий депутатам в деле личного посещения ими некоторых регионов Туркестана и ознакомления с причинами беспорядков на местах. Ее ход освещен документами ТРОО, благодаря чему мы без особого труда можем восстановить достаточно полную картину пребывания депутатов в крае.

В Андижане и Коканде вокруг депутатов «собирались толпы туземцев, и первые обращались к туземцам с речами, причем приближавшихся к месту сборищ чинов полиции собравшихся по указаниям господ членов Государственной думы приглашали удалиться».

Одна из докладных записок начальника туркестанской охранки М.Н. Волкова заканчивается следующим выводом: «Принимая во внимание, что член Государственной думы Керенский, — председатель трудовой фракции, — таким путем может пропагандировать среди туземцев идеи, противные задачам государственного управления, и вселять среди туземцев надежды на осуществление их мечтаний националистического характера».

Во время пребывания в Андижане Керенский заявил, что постарается «устроить для сартов все, о чем они просят». Он призывал верить, что и в Туркестане, и в России есть русские люди, которым не безразлична судьба туземного населения, которые не считают сартов толпой, «с которой все дозволено». И он, Керенский, готов для них работать так же, как и для своего народа.

За два дня в Андижане депутаты, по приблизительным подсчетам, опросили около 100 человек. По заявлениям Керенского, комиссия собрала большой материал, изложенный в форме жалоб, петиций, заявлений и т. п. По каким-то причинам указанные документы не отложились в фонде Государственной думы Российского государственного исторического архива. Возможно, практики готовить развернутые отчеты о поездках и передавать в архив собранные материалы просто не существовало.

Но вернемся в Туркестан. Приехав из Андижана, Керенский посетил в Ташкенте больницу, где находилась семья Черновых -акушерка А.В. Чернова, две ее сестры и два племянника, пострадавшие во время восстания в Зааминиском районе Джизакского уезда Сырдарьинской области. Подробно расспросив о происшедших событиях, он заверил, что Дума тщательно и беспристрастно разберется во всем случившемся в Туркестане летом 1916 г.

В тот же день Керенский дал интервью корреспонденту газеты «Туркестанский курьер». Он заявил, что вызов специальной комиссии произошел, с одной стороны, в результате обращения со стороны местного коренного населения, представители которого лично побывали в Петрограде, а с другой стороны, он имеет специальное личное поручение от членов его думской фракции. По мнению Александра Федоровича, «успокоение в крае можно считать наступившим», если не говорить о событиях, происходивших в Семиречье (там волна недовольств только набирала силу). Керенский положительно оценил действия нового генерал-губернатора Куро-паткина. На вопрос, что явилось причиной возникновения столь масштабных беспорядков, Керенский ответил, что происшедшие волнения были вызваны неправильным толкованием Высочайшего повеления как самими местными жителями, так и некоторыми представителями государственной власти в крае.

В заключение Керенский высказал твердое убеждение в том, что коренное население края благожелательно и лояльно настроено по отношению к русскому населению. При этом он сослался на совместный банкет 30 августа 1916 г. и увиденное там «проявление единения между европейским и туземным населением, каковой радостный факт ему приятно констатировать, так как только такие отношения без проявления национальной и религиозной розни способны провести край по пути экономического процветания и свободной культурной жизни».

Действительно, 30 августа 1916 г. ташкентская политическая и торговая элита устроила пышный банкет в честь прибывших в край депутатов. Организатором банкета являлся У. Ходжаев. На банкете «в небольшой искренней речи» Ходжаев высказал мысль, что беспорядки произошли вследствие неподготовленности населения к отбыванию каких-либо государственных повинностей, с одной стороны, а с другой — были в недостаточной мере осведомлены об истинной цели Высочайшего распоряжения.

Депутаты пробыли в Туркестане немногим более полумесяца, а именно с 15 августа по 2 сентября. Они побывали в ряде городов (Ташкенте, Самарканде, Джизаке, Андижане, Коканде) и сельской местности (Асаке, Тойтюбе и др.), уделили основное внимание важнейшим промышленным центрам и хлопковым районам края. Джизаку, несмотря на его огромную известность в связи с восстанием, был уделен только один день. В других районах края представители Думы даже не появились. Не посетили они и Семиречье — регион самых серьезных выступлений коренного населения и самых больших жертв среди русского населения. Возможно, этому помешали объективные причины — отсутствие железнодорожного сообщения, спустя сто лет мы можем только догадываться об этом.

В сентябре 1916 г. Ходжаев подал на имя генерал-губернатора Куропаткина прошение, в котором, в частности, говорилось: «… Довожу до вашего сведения, что всем этим лицам (коренному населению. — Т.К.) внушается под угрозой ареста мысль, как внушалась она и перед приездом членов Государственной думы, не подавать Вашему Высокопревосходительству никаких заявлений и жалоб на действия администрации».

Дело в том, что осенью 1916 г. в Ташкенте пятидесятники продолжали взыскивать с каждого двора от 200 до 500 руб., заявляя, что эти деньги идут на обмундирование и содержание отправляемых рабочих. Такие незаконные поборы тяжелым бременем ложилось на население. Люди сомневались в действительности существования подобного распоряжения, но не обращались к властям с жалобой, опасаясь, что их сочтут бунтовщиками.

По имеющимся сведениям, большая часть денег расходовалась не по назначению, а просто прикарманивалась теми же пятидесятниками и другими чинами местной администрации. Шли они и в Ташкентский комитет по набору и отправке тыловиков, в том числе его председателю Убайдулле Ходжаеву и членами комитета, якобы «на различные надобности, вызываемые возложенными на них обязанностями».

Восстание продолжалось, а местные официальные газеты пестрели победными реляциями: «туземное мусульманское население. .. с пониманием и готовностью откликнулось на исполнение высочайшего повеления о наборе на тыловые работы».

Согласно официальным рапортам генерала Куропаткина, первый эшелон рабочих края был отправлен из Ташкента 18 сентября. С 18 сентября 1916 по 5 февраля 1917 г. было отправлено 106 эшелонов (около одной тысячи человек в каждом). По сообщениям газет, эшелоны с набранными рабочими шли просто один за другим. Но вскоре стали появляться сообщения иного рода, например, о забастовках 10-25 ноября 1916 г. тыловиков-ташкентцев на строительстве Черноморской железной дороги.

Мобилизованным из Туркестана было непросто адаптироваться к новым условиям. В письмах, посылаемых из Центральных губерний России, рабочие отмечали, что русские правительство не выполняет данных обещаний: заставляет работать в мусульманские праздники, не дает ни баранины, ни риса, ни белого хлеба, к которым они привыкли дома. Зачастую рабочие не имели возможности совершать свои религиозные обряды из-за отсутствия мулл. В среднем на каждую тысячу рабочих приходилось лишь по одному духовному лицу.

В конце сентября 1916 г. вопрос о положении в Туркестане и целесообразности мобилизации его населения стал предметом специального обсуждения на заседании военно-морской комиссии Государственной думы. Присутствовавший на этом заседании военный министр Д.С. Шуваев в ответ на обвинение его в поспешных действиях и даже превышении власти рассерженно вскричал: «Быть может, я превысил власть, но я и впредь буду превышать ее, если найду нужным». В своем распоряжении под грифом «секретно» от 3 декабря 1916 г. Шуваев напишет Куропаткину, что настаивает на скорейшем привлечении «инородцев» к повинности.

В декабре 1916 г. окончательно выяснилась неудача новой волны трудовой мобилизации. Группа членов Государственной думы обратилась от имени фракций прогрессистов, кадетов, меньшевиков и мусульманской фракции с запросом к председателю Совета министров, министру внутренних дел, юстиции и к военному министру по поводу событий в Туркестане и Степном крае. Депутаты прямо обвиняли правительство в нарушении основных законов империи и, в частности, 86-й статьи, гласившей, что никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и утверждения государя императора.

В документе говорилось, что весь Туркестан и Степной край были потрясены возникшими событиями, хозяйственные и политические последствия которых сейчас еще не поддаются учету. В некоторых местах от «доведенных до исступления туземцев» пострадало русское население, «многие тысячи туземцев без различия пола и возраста уничтожены войсками», брошенными на подавление восстания.

Наконец события в Туркестане стали предметом особого рассмотрения на пятой сессии Государственной думы четвертого созыва. По запросу депутатов Государственной думы состоялось два закрытых заседания 13 и 15 декабря 1916 г. На них в общей сложности выступило пять депутатов: А.Ф. Керенский (трудовик), М.Ю. Джафаров (мусульманская фракция), князь С.П. Мансырьев (прогрессист), граф Д.П. Копнистский (октябрист) и депутат М.С. Аджемов (кадетская фракция). Причем Керенский выступил два раза, он открывал и закрывал слушание по вопросу, а вот К.Б. Тевкелев, второй участник думской комиссии, на трибуну так не вышел и ни разу не дал никаких комментариев по ситуации, хотя, казалось бы, все видел собственными глазами и мог бы поделиться впечатлениями.

Заявление, сделанное А.Ф. Керенским 13 декабря, сводилось к незаконности самого Высочайшего повеления, решение о котором было принято без консультации с местными губернаторами. Депутаты М.Ю. Джафаров, С.П. Мансырев, по сути, тоже говорили о непродуманной государственной акции.

Вышедший вслед за Мансырьевым на трибуну депутат Копнист-2-й посвятил свое выступление бедам пострадавшего русского населения, о которых умолчал депутат Керенский. Депутат Аджемов обрушился на правительство. «…Ни один здравомыслящий человек, — подчеркнул он, обращаясь к председателю правительства Штюрмеру, — который стоит во главе государства, не мог послать такую телеграмму: забрать население от 19 до 40 лет».

У исследователя возникает ряд вопросов: «Каким образом депутат Джафаров был детально информирован о событиях в Туркестане, при том что он ездил на Кавказ?». Значит, какие-то документы комиссией Керенского — Тевкелева были привезены и с ними могли ознакомиться другие депутаты? Но тогда еще вопрос: «Почему со своим анализом ситуации в Туркестане не выступил Тевкелев?» А ведь он входил в число депутатов, подписавших запрос в МВД 19 ноября 1916 г. (уже вернувшись из поездки по краю) «По поводу событий, имевших место в некоторых местностях Туркестанского и Степного генерал-губернаторства при выполнении Высочайшего повеления о привлечении инородческого населения к работам, необходимым для обороны государства».

Возможно, все дело в том, что по оценке современников Тевкелев был далеко не самой ключевой политической фигурой мусульман Российской империи. Парадокс заключался в том, что он, с одной стороны, занимал пост главы мусульманской фракции в Государственной думе, с другой — был далек от насущных проблем мусульманской уммы, интересы которой представлял, стараясь не вступать по возможности в открытую конфронтацию с властью. Для этого во фракции Думы разных созывов были настоящие народные трибуны — С. Максудов, И. Ахтямов, М. Джафаров. Иными словами, Тевкелев был лидером де-юре, а не де-факто. С другой стороны, его либеральная позиция критиковалась консервативной мусульманской общественностью.

Как видим, вопросов много и они не такие простые, какими могут показаться на первый взгляд. Но почему народные избранники не предприняли никаких действенных мер сразу после принятия незаконного, на их взгляд, повеления?

Дебаты в Государственной думе передают серьезную обеспокоенность за судьбу российских интересов в Туркестане. По мнению большинства депутатов, вместо помощи уже идущей войне был создан новый театр военных действий — «Туркестанский фронт».

В министерствах начались внутренние разбирательства. Так, в докладной записке по ГШ от 21 декабря 1916 г. отмечалось, что для ответа на депутатский запрос необходимо иметь точные данные — насколько справедливы заявления членов Государственной думы о неправильных действиях местной администрации. В целях получения этих сведений копии депутатских запросов были направлены Туркестанскому генерал-губернатору и начальникам штабов Казанского и Омского военных округов с просьбой сообщить свое мнение не позднее 1 января 1917 г. Кроме того, к направленным запросам прилагались выдержки из речей Керенского и Джафарова с просьбой сообщить к 10 января 1917 г. о справедливости выдвинутых обвинений в адрес местной администрации. На основании этих мнений в Военном министерстве предполагалось составить проект ответа Государственной думе.

Туркестанской администрации ситуация виделась по-иному. Управляющий делами канцелярии Туркестанского генерал-губернатора В.Н. Ефремов в своем докладе отмечал: «В результате обследования, притом крайне скороспелого и затруднявшегося незнакомством депутатов с бытом и языком туземцев, и явилась та картина… картина односторонняя, а часто и неверным тоном подкрепленная к тому же фактическими данными, которые были подвергнуты неправильному обобщению или не стояли в действительности ни в какой связи с беспорядками или же совершенно не имели места, и ввиду всего этого получилась картина, не совершенно соответствующая действительности».

Какие оценки восстанию давали видные политической деятели из числа мусульманской уммы Российской империи, которые не являлись депутатами Государственной думы, но, несомненно, пристально следили за восстанием? Один из них, Ахмад Заки Ва-лиди накануне войны совершил две поездки в Туркестан (в Фергану и Восточную Бухару) с конца 1913 г. по март 1914 г., а затем с 31 мая по 4 августа 1914 г. За это время Валиди познакомился с уже известными нам Убайдуллой Ходжаевым и Мустафой Чокаевым. В 1920-е гг. в Турции он написал книгу «Современный Туркестан и его недавняя история», которая была переведена с турецкого на башкирский язык и издана в Уфе в 2015 г.

Как известно, Валиди не испытывал симпатии ни к императорской, ни к Советской России. О восстании он рассказал, на наш взгляд, сдержанно, не давая прямых личных оценок происходящему.

В разделе книги, посвященном восстанию, Валиди описал предпосылки к недовольству (конфискация земель, поборы властей, Высочайшее повеление о мобилизации), опубликовал дастан (стих) об одном из предводителей восстания Абдулгафаре, привел этно-племенную карту восстания, перечислил, где и какие русские чиновники подвергались нападениям и расправам.

Вот некоторые цифры, приводимые Валиди. В Китай были вынуждены бежать киргизы 39 волостей, 100 тысяч юрт, казнены по приговору суда до революции были всего 347 человек, русских в Семиреченской, Самаркандской и Ферганской областях убито 3806 человек.

Ссылаясь на сведения, собранные М. Тынышпаевым (в прошлом депутат II Государственной думы от коренного населения Семиречья и участник восстания) вплоть до августа 1917 г., Валиди писал, что из числа сбежавших в Китай и впоследствии вернувшихся обратно киргиз около 83 тыс. убито. Эту цифру упоминал и Алимардан-бек Топчыбашев (в прошлом так же депутат Государственной думы) в августе того же года в Москве на Государственном совещании (под председательством А.Ф. Керенского) в обращении, прочитанном от имени российских мусульман. 6 декабря 1917 г. Тынышпаев опубликовал данные о численности беженцев-казахов в Китай, из которых, по его сведениям, погибло 95 200 человек.

Для усмирения беспорядков летом 1916 г. по официальным данным части ТуркВО дополнительно были усилены 14 батальонами, 33 казачьими сотнями. Согласно подсчетам некоторых казахстанских исследователей, против повстанцев Семиречья действовало 35 рот в 8750 штыков, 24 казачьи сотни в 3900 сабель.

Летом-осенью 1916 г. по официальным данным войска потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 259 человек. Погибло 7 русских и 22 «туземных» чиновника. Больше всего пострадали крестьяне-переселенцы Семиречья: 2325 человек убито и 1384 пропало без вести. Итоговые данные по Семиречью позже скорректированы в сторону понижения — 1905 убитых и 1105 пропавших без вести.

Например, только в одном селе Глаголевке из 56 дворов сожжены все, убитых мужчин из 201 -180; женщин из 200 — 50; из мужчин пропало без вести 10; женщин — 76219. Агрессия восставших порождала ответную агрессию переселенцев. Сохранилось много свидетельств о том, как крестьяне, охваченные жаждой мести, яростно и жестоко расправлялись с пленными киргизами.

Но были и примеры, когда даже под давлением столь не простых обстоятельств человечность и гуманизм побеждали. И несмотря на то что людей по обе стороны противостояния охватил вихрь безумной мести и мало кто думал об истинной первопричине происходящих событий, известны случаи, когда киргизы предупреждали своих соседей и помогали спастись русским семьям.

Общие потери русского населения и потери восставших точно подсчитать не удалось. Согласно официальным данным, представленным Туркестанским генерал-губернаторам Куропаткиным в Совет министров в конце 1916 г., общее число пострадавших русских семей достигло 8 тыс., из которых 6 тыс. потеряли все свое имущество. Куропаткин просил у правительства для оказания помощи пострадавшим (просьба была удовлетворена) 502 тыс. руб. (около 60 руб. на семью).

А. Каппелер полагает, что во время восстания в Семиречье свыше 3 тыс. русских были убиты, свыше 10 тыс. крестьянских хозяйств было разграблено и сожжено, погибло более 100 тыс. казахов и киргизов, свыше 200 тыс. человек бежали в горы и в сопредельный Китай.

К концу ноября 1916 г. численность бежавших из России в Илийский край казахов, киргизов, дунган и уйгур составила, по данным российского консульства в Кульдже, около 100 тыс. человек. В Кульджинский район бежали в основном из Джаркентского, Верненского уездов и с северного берега Иссык-Куля, в Кашгарский район — из Пржевальского и Пишпекского уездов. По пути своего бегства восставшие сжигали все русские деревни, вытаптывали поля, угоняли скот. Ниже мы хотим привести таблицу, составленную комиссаром Временного правительства в Семиречье О.А. Шкапским, о приблизительной численности киргизского и казахского населения, бежавшего в Китай, погибшего в Китае и вернувшегося на Родину на 1 мая и 1 июля 1917 г. (См.таблицу в PDF файле ниже — ред.»Исламовед.ру»). Всего в Китай по подсчетам некоторых историков ушло более 300 тыс. человек.

Суды над участниками восстания начались в крае в августе 1916 г. Чтобы помочь мусульманскому населению, в качестве адвоката в Туркестан прибыл депутат Государственной думы И.А. Ахтямов. Он выступил в окружных судах Коканда и Намангана.

Судебные процессы продолжались в крае до конца февраля 1917 г. Например, временный военный суд в Асхабаде последний приговор «об осуждении туркмен Закаспийской области за участие в волнениях 1916 г.» вынес 27 февраля 1917 г. По одним данным, суду было предано 3 тыс. человек, 1588 из них были казнены или осуждены на разные сроки тюремного отбывания, по другим было арестовано более 3 тыс. человек, из них около 350 были приговорены к смертной казни (приговор был утвержден и приведен в исполнение для 51 человека), другие отправлены в ссылку229. А.В. Ганин приводит сведения, что после февраля 1917 г. был казнен еще 201 мятежник.

Однако далеко не все было столь однозначно и окончательно даже после вынесения приговора. Например, первоначально за нападение на Ташкентское полицейское управление из 35 человек, преданных суду, пятеро были приговорены к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение, причем за одного из них — несовершеннолетнего — суд постановил ходатайствовать о смягчении участи; девять приговорили к каторжным работам сроком на 20 лет. Пять человек приговорили к лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и приемуществ и отдаче в арестантские исправительные отделения на 3 года. Одному несовершеннолетнему присудили 2 года тюремного заключения без лишения прав. Дело четырех обвиняемых выделили в особое производство. Вслед за этим защитники обвиняемых подали прошение о смягчении приговора. При конфирмации приговора генерал-губернатор Куропаткин приговор к смертной казни утвердил только по отношению к двум осужденным. Двум другим смертную казнь заменили каторжным работами на 5 лет каждому, а несовершеннолетнему смертная казнь была заменена двумя годами тюрьмы без лишения прав. Девяти обвиняемым 20-летную каторгу ограничили двумя месяцами ареста. Шестерым три года арестантских отделений и два года тюрьмы заменили одним месяцем ареста.

В донесении директору Департамента полиции начальник ТРОО 15 января 1917 г. писал: «…Приходится констатировать тот факт, что суд в большинстве случаев вынес обвинительные приговоры с осуждением целого ряда туземцев к смертной казни, но в конечном результате все приговоры на основании существующих на сей предмет правил были представлены командующему войсками генерал-адъютанту Куропаткину на конфирмацию, и в большинстве случаев смертная казнь была заменена иными, более легкими наказаниями до ареста включительно. …Неутверждение смертных приговоров рассматривается туземным населением как страх перед ними и объясняется боязнью их раздражать».

«Таким образом, — делал вывод начальник ТРОО, — в конечном результате оказалось, что многие главари… восстания уже ныне находятся на свободе, причем население при освобождении их из-под стражи и возвращении домой встречало их весьма торжественно, что не только отмечено агентурой, но даже чины полиции обращают на это внимание. …Возвращение подобных лиц в среду косного туземного населения Туркестанского края, враждебно настроенного против русских вообще и, в частности, против русского владычества в крае, является весьма нежелательным и опасным, тем более подобные лица рассматриваются туземным населением как герои, борцы за свободу народа, и население, несомненно, вновь может подпасть под их влияние и совершить новые попытки к выходу из повиновения».

8 марта 1917 г. Туркестанский генерал-губернатор обратился к Временному правительству с просьбой о прекращении значительной части следственных дел во имя «устранения розни между отдельными частями населения и дружной совместной работы их на благо государства».

10 марта 1917 г. в телеграмме на имя министров военного, юстиции и начальника Главного военно-судного управления генерал Куропаткин сообщал, что Туркестанским военноокружным и временными военными судами по всем делам о восстании было приговорено к смертной казни 347 человек, из которых 32 смертная казнь утверждена, о приведении приговора в исполе-нии относительно шести осужденных уведомления еще нет, для двух осужденных приведение приговора в исполнение приостановлено, а последнее утверждение смертного приговора состоялось 30 января 1917 г.

13 марта 1917 г. министр юстиции Временного правительства А.Ф. Керенский направил в Ташкент телеграмму с распоряжением о немедленной приостановке приведения в исполнение всех смертных приговоров военных судов Туркестана.

14 марта 1917 г. из Петрограда пришла еще одна телеграмма о прекращении всех уголовных дел против «инородцев», согласно Указу об амнистии Временного правительства от 6 марта 1917 г.

Начальник ТРОО оказался прав. Русское население Туркестана, несмотря на заверения теперь уже Временного правительства, с опасением и недоверием встретило амнистированных участников восстания. Так, 1 апреля 1917 г. Временное правительство обсуждало телеграмму от председателя Пржевальского исполнительного комитета «о возможных недоразумениях с киргизами, получившими амнистию и возвратившимися на места».

В результате восстания арестованы и осуждены судом были и представители русского населения края. От осужденных и находящихся под следствием, а также их родственников на имя Туркестанского генерал-губернатора поступали многочисленные ходатайства с требованием для них полной амнистии: «Мы же, крестьяне, <…> совершившие преступления одни в запальчивости, другие по молодости и неведению, также лишившиеся от киргиз всего имущества томимся в тюрьмах.. .» Генерал-губернатором Куропаткиным в адрес Временного правительства была направлена телеграмма «о желательности амнистии проживающим в крае русским уроженцам». Обсудив эту телеграмму 17 марта 1917 г., правительство поручило генерал-губернатору разъяснить населению, что те русские, которые совершили во время восстания преступные действия против коренного населения, подлежат амнистии на равных основаниях с последними.

Силовые методы дополняли попытки внести упорядоченность в сферу трудовых отношений. В январе 1917 г. было принято решение образовать особую инспекцию для рассмотрения различных вопросов, касающихся призванных на тыловые работы. В обязанности инспекции входило «наблюдение за нуждами рабочих, находящихся на окопных и иных, относящихся к военным действиям работам; наблюдение за удовлетворением их бытовых и религиозных нужд». Одновременно с этим вносились предложения о создании фабрично-заводской «туземной» инспекции, которая бы выполняла аналогичные обязанности в отношении туркестанских рабочих, распределенных на фабриках в Европейской части страны.

В начале 1917 г. был создан Верненский уездный комитет по выявлению и возмещению убытков, причиненных мирному населению восстанием 1916 г. в Семиреченской области. С заявлением в него мог обратиться любой человек, независио от национальной и социальной принадлежности, но имевший свидетелей и неопровержимые доказательства, что сумма убытков, указанная в заявлении, соответствовала действительности. Комитет тщательно рассматривал заявления. Некоторые дела разбирались вплоть до 1919 г.

После восстания на тыловые работы из Туркестана было мобилизовано около 123 тыс. человек. По воспоминаниям Мустафы Чокаева, мобилизованные рабочие, отправленные из Туркестана еще до начала Февральской революции 1917 г., не успев доехать до места, застревали на железнодорожных перегонах в Пензе, Сызрани, Самаре и других городах. Новые власти не знали, что с ними делать, но и вернуть их обратно домой не решались.

О мобилизованных не забывали дома и окончательного «успокоения» в крае не наступило. Начальник ТРОО 15 января 1917 г. докладывал начальнику Департамента полиции: «Признаки возможности новых беспорядков в Фергане налицо. Население упорно продолжает думать, что туземцы, отправленные в тыл действующих армий в качестве рабочих, должны возвратиться домой через три месяца, а так как со дня отправки некоторых эшелонов рабочих уже прошло более трех месяцев, то в Ферганской области были случаи, когда женщины с детьми являлись к чинам полиции и предъявляли требования о возвращении мужей с работ, грозя побросать своих детей, которых якобы они не в состоянии прокормить. При этом некоторые демонстративно оставляли грудных детей у ног чинов полиции.

Процесс возвращения тыловых рабочих из прифронтовых районов в области Туркестана начался после прихода к власти Временного правительства. В первую очередь это касалось хлопкосеющих районов края. Так, на заседании Временного правительства 9 марта 1917 г., открывшемся в 16 часов, среди прочих представлений министра земледелия был вопрос «О возвращении с фронта на места сартов Ферганской области для производства работ по культуре хлопка». В результате обсуждения последовало следующее решение: «Признать вопрос о возвращении с фронта на места сартов Ферганской области, не требующим в данное время каких-либо распоряжений как вследствие невозможности при современной загруженности железных дорог обратной с фронта перевозки сартов, так и ввиду последовавшего уже прекращения дальнейшей их отправки на фронт».

В тот же день министром юстиции А.Ф. Керенским был инициирован к обсуждению вопрос «О приостановлении призыва инородцев и об образовании Особой комиссии для выработки нового порядка управления Туркестанским краем». В этой связи военному министру было поручено сделать соответствующие распоряжения.

Спустя полтора месяца, 24 апреля 1917 г. по представлению Министерства торговли и промышленности Временное правительство вновь вернулось к вопросу о возращении на родину реквизированных сартов, независимо от общего решения вопроса о возврате прочих «инородцев». На этот раз Временное правительство постановило «принять меры к возвращению сартов на родину», а министру путей сообщения «озаботиться скорейшей, с соблюдением должной постепенности, перевозкой упомянутых сартов». Официальная реализация этих мероприятий началась в мае 1917 г., хотя многие явочным порядком возвращались в Туркестан с марта 1917 г.

5 марта 1917 г. Временным правительством был принято решение о выделении 1 млн руб. на работы по восстановлению разрушенных общественных зданий во время восстания 1916 г. в Семиречье и на заготовку строительных материалов для бесплатной выдачи пострадавшим от восстания русским семьям.

10 апреля 1917 г. Временное правительство постановило: вопрос о земельном устройстве киргиз Пржевальского, Пишпек-ского и Джаркентского уездов Семиреченской области, во время восстания 1916 г. бежавших за пределы России, передать для обсуждения местным общественным организациям; распоряжение Туркестанского генерал-губернатора о конфискации 2 тыс. десятин земли у коренного населения Джизакского уезда отменить; вопрос об обращении под русскую колонизацию части находящихся на территории Персии земель туркмен-йомудов оставить открытым, впредь до выяснения этого вопроса совместно с Министерством иностранных дел.

7 апреля постановлением Временного правительства был образован Туркестанский комитет. В мае 1917 г. Туркестанский комитет Временного правительства изменил административные границы края, выведя из его состава Семиречье. Решение было связано с тем, что беспорядки в этом районе, связанные с восстанием 1916 г., продолжали напоминать о себе тяжелыми последствиями, как в экономической сфере, так и в сфере межнациональных отношений251. Для осуществления руководства Семиреченской областью Турккомитетом были направлены М.Т. Тынышпаев и О.А. Шкапский. Их полномочия были подтверждены на заседании Временного правительства 12 мая 1917 г.

Сохранившиеся архивные документы и газетные публикации весны — лета 1917 г. демонстрируют нам очевидную смену риторики. Если ранее внимание приемущественно акцентировалось на страданиях и разорениях европейского населения Туркестана, с приходом в власти Временного правительства в официальной переписке между Ташкентом и Петроградом, а также в центральной и региональной прессе стали описывать ужасающие последствия восстания, сказавшиеся на коренном населении края, особенно в Семиречье.

17 июня 1917 г. уже бывший генерал-губернатор Туркестана Куропаткин напишет в своем дневнике: «В Туркестане безначалие и можно ожидать больших волнений на почве голодовки ввиду полного неурожая. Давлетшин254 очень пессимистически настроен относительно возможных событий в Туркестане. Особенно тревожно положение в Семиреченской области. Русское население, поддержанное солдатами, обнаруживает непримиримую ненависть к киргизам. Инженер Тынышпаев, киргизский патриот, очень разумный деятель считает единственным выходом образование двух уездов: русского (Пржевальского) и киргизского (Нарынского), как то было мною предложено».

Еще в начале осени 1916 г., когда обстановка в Семиречье стабилизировалась, А.Н. Куропаткиным был подготовлен проект образования нового уезда Семиреченской области — Нарынского. В новообразованный уезд из 15 волостей восставшего Пишпекского уезда предполагалось переселить 80 тыс. киргиз. В 20-х гг. XX в. идею о выделении русского населения Семиречья в отдельную административную единицу не только не забудут, но даже попробуют претворить в жизнь.

После 1917 г. основным вопросом, определяющим взаимоотношения между коренным и пришлым населением, безусловно, продолжал оставаться вопрос земельный. С новой остротой он проявил себя в рамках земельно-водной реформы, которая проводилась в Средней Азии в начале 20-х гг. прошлого века.

Так, в письме секретаря Букеевского губкома, поступившего в ЦК РКП(б) осенью 1923 г., говорилось: «Главным вопросом распрей между русскими и киргизами является земельный вопрос. Русское крестьянство как более сильное производит захват земельных участков. Для урегулирования земельного вопроса необходима помощь центра. Нет средств для производства землеустроительных работ. КНКЗ (Киргизский народный комиссариат земледелия. — Т.К.) средств не ассигнует — необходим нажим, ибо это вопрос большой политической важности, не говоря уже об экономической стороне дела».

В письме секретаря соседней Джетысуйской (Семиреченской. — Т.К.) губернии С.Ч. Чекпарбаева в ЦК РКП(б) о национальных отношениях в области за 1925 г. отмечалось: «Национальные взаимоотношения в результате национально-территориального размежевания освободили Джетысуйскую губернию от трений, каковые имелись между кара-киргизами и узбеками, с одной стороны, а также значительно повлияли на ход взаимоотношений между населяющими губернию национальностями и главным образом между русским и казахско-киргизским населением».

Новый партийный руководитель Джетысуйской губернии буквально через несколько месяцев оценил ситуацию следующим образом: «Нередко земли общественные вызывают споры и межнациональные трения».

Единственным выходом из создавшегося положения руководители южных регионов Казахстана и Киргизской автономной области видели в выделении районов с преобладающим русским и украинским населением в самостоятельные автономные единицы и подчинением их непосредственно РСФСР. Но не стоит думать, что это была исключительно инициатива «сверху». Русское и украинское население также неоднократно поднимали вопрос об административной самостоятельности территорий с их компактным проживанием.

Апрельский пленум ЦК РКП(б) 1925 г. заслушал специальный доклад о положении в районах с казачьим населением. В резолюции по указанному докладу в пункте 10 пленум признал допустимым районы с компактным проживанием казачьего населения в национальных областях выделять в отдельные административные единицы. Для проведения в жизнь этого постановления Президиум ВЦИК 1 февраля 1926 г. образовал особую комиссию, которой поручил всестороннее рассмотрение вопроса о выделении казачьего и русского населения Киргизской АССР в особые административные единицы.

Год спустя постановления пленума ЦК и Президиума ВЦИК по этому вопросу оставались до конца не выполненными. Работа по административному выделению казаков и русских крестьян была проведена к этому времени только в Киргизской АССР. В Казахской ССР, где сосредоточился наибольший контингент переселенцев, решения партии и правительства в жизнь проведены не были.

Но самым важным вопросом, которым с начала 1920-х гг. активно стала заниматься новая советская власть, было возвращение беженцев из Китая обратно на родину, в только что образованные советские республики.

Согласно сохранившимся документам, среди бежавших из Семиречья в Китай казахов, киргизов и дунган уже в конце 1916 г. было отмечено желание вернуться в пределы Российской империи. Однако требования, выдвинутые царским правительством (выдать зачинщиков, сдать оружие, поставить от каждой волости по 200 лошадей, возместить ущерб пострадавшим), были на тот момент невыполнимы.

Узнав об образовании Нарынского уезда исключительно для проживания коренного населения, в пределы России в 1917 г. стали возвращаться первые беженцы. Процесс этот был осложнен целым рядом как экономических, так политических обстоятельств. В Китае беженцы находились в тяжелейших гуманитарных условиях. Взяв на себя разорительные долговые обязательства, многие были вынуждены буквально продавать себя и свои семьи в рабство, и все равно они не могли расплатиться с долгами, которые со временем становились все больше.

Коренным образом ситуация изменилась лишь в начале 1920-х гг.

2 февраля 1920 г. на заседании Президиума ТуркЦИК было принято решение о создании Особой комиссии по устройству беженцев-киргизов. Комиссии выделялись средства в размере 100 млн руб., сельскохозяйственный инвентарь, продовольствие, одежда и т. д. необходимые для восстановления хозяйства возвращающихся беженцев. Это значительно ускорило возвращение беженцев на родину. Уже к апрелю 1920 г., по данным Особой комиссии, в Семиречье возвратилось 300 тыс. киргизов и казахов.

ТуркЦИК была составлена специальная инструкция, согласно которой все граждане, пользующиеся землями и имуществом беженцев, начиная с 1916 г. как самовольно, так и по разрешению властей, должны были освободить их в месячный срок.

Уполномоченный НКВД РСФСР в Западном Китае Казанский 19 ноября 1921 г. на совещании представителей РСФСР и киргизских беженцев в Кульдже заявил следующее: «Советская Россия стремится к исправлению тех несправедливостей, которые в отношении киргиз были совершены царским правительством, приняла и принимает в настоящее время ряд реформ для ликвидации бедственных для киргизов последствий прежней колонизаторской политики этого правительства…»

Уполномоченный НКИД РСФСР в Кульдже К. Куликов 15 сентября 1921 г. направил письмо Илийскому губернатору по поводу жестокого обращения с киргизскими беженцами:«.. .должен констатировать, что над беженцами производится спешное издевательство».

Китайские власти Синьцзяна не хотели расставаться с беженцами, и причина была простой, экономической. Эта была дешевая, если не сказать даровая рабочая сила, использование которой приносило огромные дивиденды экономике этого региона Китая и приводимые ниже документы наглядно это иллюстрируют.

Во второй половине 1926 г. в Китайский Туркестан была направлена специальная комиссия, посетившая главные районы сосредоточения беженцев и проведшая совещания с советскими консулами в Кашгаре, Урумчи и Кульдже. В результате произведенного обследования количество беженцев, еще находящихся в Китае к концу 1926 г., насчитывало приблизительно 1900 юрт (в юрте 5-6 чел.) или порядка 11,5 тыс. человек.

Чтобы ускорить возвращение беженцев, 18 октября 1926 г. Президиум Среднеазиатского экономического совета обсудил вопрос о предоставлении дополнительных льгот реэмигрантам, возвращающимся из Китая на родину.

Таким образом, мы можем выделить три этапа возвращения беженцев в Семиречье. Первый этап — с конца 1916 г. до падения самодержавия, второй этап — с Февральской революции до установления Советской власти, третий этап — с начала 1922 г. до конца 1927 г. При этом стоит отметить, что основная часть беженцев возвратилась к 1927 г.

Благодаря помощи советского правительства, стремившегося в том числе привлечь коренные народы региона к социалистическому проекту в СССР, беженцы смогли вернуться на родину и начать новую жизнь. Реэмигранты стали полноправными членами нового общества и гражданами Советского государства.

Итак, в разных районах Российской империи восстание 1916 г. имело свои особенности и специфику, наложившиеся на сложный комплекс местных проблем.

На сегодняшний день в научной литературе и публицистике, как отечественной, так и зарубежной, наблюдается достаточно разнообразная линейка названий (с акцентом на конкретном регионе), относящихся к событиям, поводом к которым послужил царский Указ 25 июня 1916 г.: «восстание 1916 г. в Семиречье», «Семиреченское восстание 1916 г.», «Туркестанское восстание 1916 г.», «Среднеазиатское восстание 1916 г.», «восстание 1916 г. в Казахстане», «Тургайское восстание 1916 г.» и т. д. Справедливости ради стоит отметить, что и до 1917 г., и в советский период к именованию восстания зачастую подходили с региональных или даже национальных позиций: «восстание сартов в Туркестане», «события в Семиречье», «восстание киргиз», «восстание туркмен в Закаспии» и т. д.

Понять коллег из Центральной Азии можно — они исследуют это событие через призму истории собственных государств, и для них такая «избирательность» вполне оправдана. Но российским исследователям, не теряя права вычленять частное из целого (наш сборник тому подтверждение), необходимо сформулировать новый обобщающий термин в рамках Отечественной истории начала XX в., который бы корректно объединил в себе все территории, административные единицы и народы Российской империи, оказавшиеся вовлеченными в массовые или единичные выступления в ответ на указ 25 июня 1916 г.

Утвердившийся термин, доставшийся в наследство от советской историографии, — «восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане», отвечавший в XX в. идеологическим и политическим задачам единого государства и отражавший исключительно географию массового проявления недовольства царским указом, сегодня представляется нам не вполне уместным, в том числе с учетом изменений политической карты региона и образованием на постсоветском пространстве новых государств. Поэтому, отвечая на реплику коллег по историческому цеху, что «об этом уже все написано», хочется с полной уверенностью ответить, «видимо, еще не все».

Воспринимать события лета-осени 1916 г. (а кое-где и начала 1917 г.) в Азиатских регионов Российской империи нужно как явление двух уровней: первый — региональный (Семиречье, За-каспии, Тургайская область и т. д.), второй — общеимперский, то есть вообще реакция со стороны всех народов, подпавших под действие Высочайшего повеления 25 июня 1916 г.

Не столь однозначна ситуация обстоит и с самим определением «восстание». В дореволюционных документах встречается широкий терминологический диапазон поименований — «мятеж», «бунт», «события», «возмущения», «беспорядки» и практически единичные «восстание». С приходом к власти Временного правительства все чаще и чаще употребляется термин «восстание», который с установлением Советской власти утверждается окончательно и используется до настоящего времени как в отечественной, так и зарубежной историографии, в современной казахстанской историографии можно встретить и такой термин, как «протестное движение».

Если строго подходить к анализу вышеперечисленных терминов, все они имеют очевидную смысловую разницу, передающую в первую очередь внезапность и неорганизованность народного возмущения, а также степень его массовости в разных регионах Туркестана. Однако мы не видим причин отказываться от устоявшегося общающего термина «восстание».

Подход к изучению событий 1916 г. как к единому (одному) восстанию не подтверждается историческими реалиями. Был целый ряд протестных движений в некоторых регионах, имевших крайние формы, но не имевший ни единого руководства, ни какой-либо координации действий.

Выше мы рассмотрели всего одну административную единицу империи — Туркестанский край, на примере которой очевидно, что внутри макрорегиона был целый ряд микрорегиональных восстаний, начавшихся и завершившихся в разное время, которые мы и сегодня, отдавая дань традиции, исключительно для удобства рассмотрели под общим названием — «восстание 1916 г. в Туркестане». Связи между антиправительственными выступлениями не было. Восставшие не просто не сумели, они и не помышляли в силу целого ряда обстоятельств (разговор о которых достоин отдельного исследования) выступать единым фронтом против царской власти, предъявляя ей общие требования.

Для начала дискуссии мы готовы предложить термин — «восстания 1916 г. в Азиатской России». Географически он будет включать в себя все регионы Российской империи, в которых были отмечены любые формы проявления общественного недовольства Указом 25 июня 1916 г.

На наш взгляд, восстания 1916 г. в Азиатской России — это крайняя форма проявления так называемого «мусульманского вопроса», являвшегося в позднеимперский период, наряду с «остзейским», «польским», «еврейским» и др., составной частью государственной этно-конфессиональной политики. Несмотря на то что со второй половины XIX в. до начала Первой мировой войны в Туркестане произошли значительные территориальные, политические, социально-экономические, демографические и культурные изменения, обусловленные новой исторической реальностью, «мусульманский вопрос», вернее его нерешенность, стал камнем преткновения для проведения успешной интеграционной и модернизационной имперской политики в крае.

Поясним, что под «мусульманским вопросом» мы понимаем отражение постоянных ожиданий управленческой бюрократии Российской империи «национально-освободительных настроений»270, формировавшихся (по мнению последней) в основном под воздействием извне в среде мусульманского населения империи. «Мусульманский вопрос» являлся составной частью имперской политики в регионах с преобладанием населения традиционно исповедующего ислам.

Россия не предпринимала активных попыток «выдавливания» ислама в Туркестане. Однако она искала путь утверждения своего влияния, иногда форсируя, как ей казалось, не слишком стремительные темпы интеграционных процессов, при этом, как правило, осознавая и учитывая определяющее место ислама в жизни коренного населения региона. Тем не менее имперский интеграционно-модернизационный проект в Туркестане нельзя считать завершенным. Во многом, на наш взгляд, потому, что в нем не нашлось места мусульманскому духовенству (термин условен, но он давно прижился в научном лексиконе), которое могло стать своеобразным связующим звеном между мусульманской уммой Туркестана и имперской властью.

Еще одна «точка опоры», которой у империи не было в Туркестане, — элита, представлявшая местную родовую аристократию, потомков ханов и беков, которая так и не получила статуса, в полной мере равного статусу русского дворянства. Поэтому центральная власть далеко не всегда могла использовать эту региональную элиту в качестве посредника в общении с народом. Более того, власть, в первую очередь краевая, не доверяла этим людям и постоянно подозревала их в «антиправительственных настроениях», вместо того, чтобы попытаться, опираясь на их высокий авторитет в среде коренного населения, наладить диалог с этим самым населением.

С другой стороны, изучая архивные документы, задаешься вопросом: «Что помешало временно исполнявшему должность Туркестанского генерал-губернатора М.Р. Ерофееву сразу после получения текста указа обратиться к населению с обращением, аналогичным обращению Степного генерал-губернатора Н.А. Сухомлинова от 30 июня 1916 г., выполнить волю царя и доказать свою преданность Отечеству»? Ведь для такого прямого обращения к народу совсем не нужны были посредники ни из числа улемов, ни из числа знати, ни даже отдельного разрешения председателя Совета министров Б.В. Штюрмера. Как здесь еще раз не вспомнить поступок Ферганского военного губернатора А.И. Гиппиуса?

Накануне восстания 1916 г. в Туркестане не было ни одной политической партии, созданной представителями коренного населения и отражавшей его интересы, а значит способной возглавить восстание. Например, «Таракки парвар» в различного рода официальных документах и донесениях ТРОО называют то «группа», то «партия». В Степном крае казахская партия «Алаш», образованная из группы членов партии кадетов, организационно оформится только в июле 1917 г. на Первом Всеказахском съезде в Оренбурге.

В начале XX в. эта самая власть нередко пыталась найти ответы на вопросы нового времени, используя старые, как ей казалось, не раз проверенные методы. Будучи «морально устаревшими», они все чаще давали сбой или работали не столь эффективно. «Универсального набора» управленческих и модернизационных приемов для всего имперского пространства, как не старались, выработать не удалось. В арсенале имелся некий «базовый комплект» действий или бездействий, порождавший или усиливавший негативное отношение нерусских народов не только к русской власти (при этом представители этой власти могли быть любой национальности), но и нередко и к русскому населению в целом.

В очередной раз предпринимая попытку ответить на вопрос: «Что такое восстание 1916 г.?», мы, сильно огрубляя, можем предложить три варианта: «ошибка власти» (обусловленная имперской природой отношения к окраинам), «историческая закономерность» (следствие имперской природы отношения к окраинам) и отправная точка д ля формирования «национальной идеи» или «идеи национальной независимости» у каждого из народов Туркестана (при том что, как отмечалось выше, сами восставшие конкретных идей или идеологии не сформулировали). И здесь начинается самое сложное: что же выбрать в качестве первостепенного?

Возможно, кто-то отдаст предпочтение «формированию национальной идеи» и «исторической закономерности», но найдутся коллеги, которые присоединятся к нам и выберут «ошибку власти» и «историческую закономерность», а кто-то даст свой, не похожий на первые два, ответ. Но есть то, что неизбежно должно объединить все позиции. Восстание 1916 г. — это не просто одна из самых печальных страниц в истории народов Центральной Азии, а трагедия всех (в равной степени) жителей региона, без различия национальностей и вероисповедания.

Когда готовился сборник, внимание автора этих строк привлекла статья крупного отечественного кавказоведа В.В. Дегоева, посвященная современным проблемам преподавания истории Северного Кавказа. Советская историческая наука (мы позволим себе присоединиться к мнению профессора Дегоева) при всех ее проблемах и несовершенствах была ориентирована на поиск и доказательство фактов, свидетельствовавших о вековых корнях, братских или просто неконфликтных отношений между народами СССР.

Сегодня ситуация выглядит с точность наоборот — все силы брошены на поиски «виноватых», забывая о том, что изучение любого события, унесшего тысячи человеческих жизней, требует взвешенности и корректности в оценках, а не конструирования столетие спустя новых исторических мифов. В таких условиях история выступает не фундаментом для построения будущего, а инструментом для создания «образа врага» в информационной войне. Изучение самого восстания все сильнее отклоняется от дискурса научного в сторону дискурса политического. Риторика, используемая при этом участниками дискуссии, зачастую не имеет ничего общего с академическим дискурсом. А ведь именно от них ждут ответа на главный вопрос: что нужно сделать для того, чтобы трагедия, подобная трагедии 1916 г., не повторилась в будущем и не прервала поступательного развития и позитивного взаимодействия России, Казахстана, Кыргызстана, Туркменистана, Таджикистана и Узбекистана.

Позиция исследователя при освещении любого исторического события должна, как нам представляется, выглядеть следующим образом: учитывать все документы и говорить обо всем. Не согласен — аргументированно опровергай, спорь, а закрывать глаза на очевидные факты недопустимо. Поэтому мы искренне надеемся, что все написанное добавило несколько важных деталей и новых штрихов к историческому портрету восстания 1916 г. в Туркестане.