Султан-Галиев и революционный Восток

Продолжаем публикацию труда А. Сагадеева «Мирсаит Султан-Галиев и идеология национально-освободительного движения. Научно-аналитический обзор«. Предыдущая глава:

Султан-галиев и национальная политика в Советской России

***

Рассматривая империализм как последнюю стадию капитализма и канун социалистической революции, Ленин учитывал неравномерность общественного развития и полагал, что социалистическая революция первоначально победит в одной или нескольких странах и что социализм осуществят пролетарии не всех, а меньшинства стран, находящихся на ступени развития передового капитализма. Проанализировав после Февральской революции соотношение сил в России и мире, Ленин решает, что начало мировой социалистической революции могут положить трудящиеся России. Большевики начали свое дело, писал он об Октябрьской революции, исключительно в расчете на мировую революцию. Революционные социалисты во всем мире считали победу Октября началом мировой социалистической революции, призванной создать Всемирную Федеративную Республику Советов.

«С октября 1917 г. до лета 1920 г., – говорит И. Кривогуз, – Ленину представлялось, что пролетарские революции в более развитых странах победят «или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро», что революционные силы «близки к всемирной пролетарской революции». Летом 1919 г. он выражает уверенность, что «следующий июль мы встретим победой международной Советской республики…»

Ленин считал, что авангардом мировой социалистической революции Россия стала лишь временно, а последний решительный бой вспыхнет тогда, когда разразятся социалистические революции в наиболее развитых странах – они ожидались как основное звено мировой революции. В 1920 г., после того как не оправдались надежды на революцию в Европе, связанные с походом Красной Армии на Варшаву, казавшимся революционно-освободительным, Ленин окончательно приходит к мысли, что мировая социалистическая революция «будет… продолжаться много лет и потребует много трудов» (32, с. 5). Болезнь и смерть помешали Ленину пересмотреть концепцию мировой социалистической революции.

Каких же точек зрения на эту концепцию придерживались в руководстве большевистской партии после смерти Ленина? Отвечая на этот вопрос, И. Кривогуз указывает на две позиции. «С одной стороны, Троцкий и Зиновьев считали, что невозможно построить социализм в России без помощи победившего пролетариата Западной Европы из-за отсталости страны.

Сталин на это очень убедительно возражал: если построить социализм в стране нельзя, каковы же перспективы у России? Поскольку партии требовалась ясность перспектив, успех Сталина и поддерживавшего его Бухарина на том этапе был предопределен, несмотря на все красноречие Троцкого и логичность рассуждений Зиновьева» (32, с. 5).

Но еще до этого, когда вера в триумф пролетарской революции на Западе не покидала руководителей партии, с собственной точкой зрения выступил Султан-Галиев. Эта точка зрения излагалась им в статье «Социальная революция и Восток», три первые части которой были опубликованы в органе Наркомнаца – журнале «Жизнь национальностей» в октябре и ноябре 1919 г. Последняя часть заканчивалась указанием на то, что продолжение будет опубликовано в следующем номере, но продолжения не последовало. Запрет на опубликование заключительной части статьи Султан-Ганиева, который был сам тогда заместителем главного редактора «Жизни национальностей», должен был исходить из самых высоких инстанций, возможно – от самого Сталина. Ведь в статье содержался анализ политики большевиков, который тогда «мог показаться его русским товарищам лишь совершенной ересью, но который сегодня воспринимается как пророческое прозрение» (18, с. 143).

Статья начинается с вполне ортодоксальной констатации того, что социальная революция в России является лишь началом мировой революции, решающей схватки международного пролетариата и международного империализма, что границы полыхающей в России гражданской войны должны расшириться и охватить целые народы и страны. Но после этого он выражает свое несогласие с отношением к «восточному вопросу» как к чему-то второстепенному. «Как это ни печально, – пишет Султан-Галиев, – но приходится признать, что все те меры, которые мы принимали в деле установления правильного взаимоотношения между Советской Россией и Востоком, до последнего времени носили слишком случайный и паллиативный характер. В этой области совершенно не было заметно твердого проведения планомерной и уверенно-решительной политики.

В худшем случае она являлась отражением и признанием нашего собственного бессилия, как, например, отозвание русских войск из Персии, а в лучшем случае выражением сочувствия и обещания поддержки революционным устремлениям Востока, как, например, мы сделали это после восстания афганцев против англичан, но не больше. Определенный характер начинают принимать наши действия в этом отношении лишь с момента выяснения неуспехов социальной революции на Западе, когда самый ход развития событий (поражение спартаковцев в Германии, срыв всеобщей забастовки протеста против вмешательства в русские дела и падение Венгерской Советской Республики) заставили нас, наконец, признать ту простую истину, что нам без участия Востока совершить международную социальную революцию невозможно» (26, с.14-15).

Султан-Галиев, как и все коммунисты того времени, отрицал возможность мирного сосуществования «советского строя» с «буржуазно-капиталистической государственностью»: «Они могут лишь временно терпеть друг друга, и терпеть до тех пор, пока не окажется хотя бы некоторый лишь перевес сил на той или другой стороне, которая затем неминуемо должна начать наступление на противоположную, оказавшуюся в этот момент более слабой, сторону» (26, с. 15). Учитывая это, руководители Октябрьской революции старались направить ее в международное русло, но в целом их действия были односторонними, ибо все их внимание было обращено на Запад, «в ту часть земного шара, где, как казалось, наиболее остро и рельефно выступают противоречия классовых интересов пролетариата и буржуазии и где поэтому имеется более или менее твердая почва для развития классовой революции» (26, с. 16). О Востоке же с его полуторамиллиардным населением, закабаленным западноевропейским капиталом, забывалось.

Между тем империализм, пока он располагает, как полновластный хозяин, всеми природными богатствами колониального Востока, может считать для себя обеспеченным удачный исход всех отдельных столкновений с пролетариатом метрополий на экономической почве, поскольку он способен нейтрализовать недовольство рабочих, удовлетворяя их экономические требования за счет народов колоний. «Бесплодное ожидание нами революционной помощи с Запада в течение этих двух лет революции в России красноречиво подтверждает это положение» (26, с.18).

Более того, даже если бы западноевропейскому пролетариату удалось одержать над своей буржуазией победу, то и в этом случае мировой революции пришлось бы иметь дело с Востоком, так как буржуазия стала бы по примеру русских капиталистов сосредоточивать силы на «окраинах», прежде всего на Востоке. И она не остановилась бы перед тем, чтобы, использовав «вековую национально-классовую ненависть» Востока к Западу, как к носителю империалистического гнета», спровоцировать «поход чернокожих на Европу».

Восток с социально-экономической точки зрения «почти весь» является объектом эксплуатации со стороны западноевропейской буржуазии и «главным ресурсом» ее индустрии. Львиная доля не только материальных, но и духовных богатств «белых» накоплена за счет ограбления миллионов туземцев всех рас и национальностей. «Нужно было погибнуть десяткам миллионов аборигенов Америки и чернокожих Африки и совершенно исчезнуть с лица земли всей богатой культуре инков, чтобы образовалась современная свободолюбивая Америка с ее космополитической культурой прогресса и техники. Гордые небоскребы Чикаго, Нью-Йорка и других городов европеизированной Америки были воздвигнуты на костях замученных бесчеловечными плантаторами краснокожих и негров и на дымящихся развалинах разрушенных городов инков… И нашествие на Европу Тамерланов, Чингисханов и других монгольских князей далеко бледнеют по своей жестокости и опустошительной силе перед всем тем, что творили европейцы в «открытой» ими Америке» (с.19-20).

Но не следует забывать, подчеркивает Султан-Галиев, что Восток испытывает гнет и своей собственной национальной буржуазии. «Мы ни на минуту не должны упускать из виду того, что дело развития международной социалистической революции в части, касающейся Востока, ни в коем случае не может оканчиваться лишь свержением там власти западноевропейского империализма. Оно должно продолжать идти дальше, так как за этим периодом перед Востоком – сложный вопрос свержения своей, либеральничающей до известной поры, но грубо деспотической по своему существу и клерикально-феодальной буржуазии, способной ради своих шкурных интересов ежечасно менять свою позицию…» (26, с. 22). Восток – колыбель деспотизма, и не исключено, что к моменту свержения империализма западноевропейского начнет возрождаться империализм восточный. «Мы не гарантированы от того, что «освободившиеся» при нашей помощи от иноземного ига феодалы Китая, Индии или Персии с Турцией не соединятся с империалистической Японией и еще с кем-нибудь из Европы и не организуют поход на своих «освободителей», чтобы спастись тем самым от «заразы большевизма» » (26, с. 23).

Касаясь этой статьи, авторы книги «Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы» утверждают, что излагаемая в ней концепция «исходила из того, что окончательный удар по мировому империализму нанесет якобы национально-освободительное движение народов Востока. По Султан-Галиеву, победа национально-демократических революций и ликвидация колониальной системы приведут к автоматическому краху международного империализма. «Лишенный Востока и оторванный от Индии, Афганистана, Персии и других своих азиатских и африканских колоний, – заявлял он, – западноевропейский империализм должен будет зачахнуть и умереть естественной смертью». Основываясь на этой концепции, Султан-Галиев призывал революционеров всех стран обратить свое основное внимание не на Запад, а на Восток, где якобы решается судьба международного империализма… Читая эти рассуждения Султан-Галиева, так и кажется, что имеешь дело с современным маоистским проповедником, вещающим, что «центр революционных бурь переместился на Восток», что отныне «ветер с Востока довлеет над ветром с Запада» и т. п. (2, с. 127).

Все эти выводы М. Абдуллин и С. Батыев делают на основе одной-единственной фразы из статьи критикуемого ими революционера, которой они не видели в глаза (цитата приводится ими по работе Л. Рубинштейна). Между тем эта фраза звучит в таком контексте: «Мы должны твердо и навсегда запомнить одно: Восток в целом является основным ресурсом питания международного империализма и в этом отношении в обстановке общемировой социалистической гражданской войны является крайне выгодным для нас и крайне невыгодным для международных империалистов фактором в нашем столкновении с ними. Лишенный Востока и оторванный от Индии, Афганистана, Персии и других своих азиатских и африканских колоний, западноевропейский империализм должен будет зачахнуть и умереть своей естественной смертью» (26, с.22; подчеркнуто мною – А. С.).

Уже из приведенной выдержки ясно, что ни о какой автоматической гибели империализма, лишенного своих колоний, здесь речи не идет. Речь идет о смерти империализма в ходе мировой гражданской войны, когда против капиталистов поднимутся и рабочие метрополий, которых они до того «подкармливали» за счет колоний и которым «затыкали рты», соглашаясь на удовлетворение их экономических требований. Колонии, по мысли Султан-Галиева, поддерживали западноевропейскую буржуазию как бы искусственным питанием, невольно продлевая ей жизнь, а с их потерей капиталисты будут вынуждены иметь дело с поднявшимся против них пролетариатом, который теперь остался без «подкормки», и окажутся обречены на естественную (но не «автоматическую») гибель – гибель от руки собственного рабочего класса в ходе мировой социальной революции. (Ср. второй из приводимых в следующем разделе тезисов М.-Н. Роя.). В этом же смысле следует толковать высказывание Султан-Галиева в статье «К объявлению Азербайджанской советской республики»: «Мы уверены, что недалек тот час, когда исстрадавшиеся голодные и оборванные массы народов Востока сбросят с себя тяжелые цепи, которые надел на них западноевропейский империализм, и тем самым помогут стать свободным западноевропейскому пролетариату» (26, с. 71). Конечно, при этом учитываются и выгоды, которые принесет мировой революции просто утрата капиталистами колоний как источников сырья и сверхприбылей.

Оспаривая утверждение Р. Пайпса о том, что рассмотренная выше статья Султан-Галиева не противоречила большевистской стратегии 1919-1920 гг., М. Абдуллин и С. Батыев пишут, что «достаточно сопоставить взгляды Султан-Галиева с ленинскими положениями по принципиальным вопросам национально-освободительной борьбы, как сразу же становится ясной несовместимость его идейных позиций с генеральной линией партии» (2, с.126).

Несостоятельность противопоставления ленинской идее, согласно которой судьба мирового империализма будет решаться не в колониях, а в метрополиях, ложно приписанной Султан-Галиеву мысли о том, что ликвидация колониальной системы в результате победы национально-демократических революций приведет к «автоматическому краху» империализма, очевидна, поскольку оно основано на искажении подлинной позиции революционера, о котором говорилось выше.

Крайне доктринерский характер носит заявление, что Султан-Галиев «фактически перечеркнул гениальную ленинскую идею о необходимости союза угнетенных народов с международным пролетариатом своим тезисом о том, что поскольку почти все классы колониального общества угнетены капитализмом, то все они якобы «имеют право называться пролетариями». Подменив, таким образом, марксистское понимание термина «пролетариат» мелкобуржуазным, Султан-Галиев тем самым открыл дорогу выводу о ненужности пролетарского руководства национально-освободительным движением. Это настолько бросается в глаза каждому сколько-нибудь знакомому с марксизмом-ленинизмом читателю, что даже ревизионист Р. Гароди вынужден был назвать султан-галиевский тезис «националистическим», «чуждым фундаментальным принципам марксистского анализа» (2, с. 128).

В действительности здесь нет ничего националистического и ничего существенно чуждого фундаментальным принципам марксистского анализа. Как цитированные авторы, так и западные исследователи взглядов Султан-Галиева придают походя оброненной им на областной партконференции (Казань, март 1918 г.) фразе о «пролетарских народах» гипертрофированное значение. Дело в том, что термины «пролетарский», «пролетариат» использовались Султан-Галиевым, как правило, в строго научном значении, но изредка по обычаю, распространенному в те годы в публицистической литературе Востока, он мог применять их и в метафорическом смысле – «быть угнетенными означало быть пролетариями» (Ленин говорил об «инженерном пролетариате» в Германии; 21, с. XX), откуда вовсе не следовало заключение о ненужности пролетарского руководства национально- освободительным движением. Тем более отсюда не вытекало «возрождения» Султан-Галиевым, как это утверждают А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, «традиционной мусульманской концепции «уммы», общины верующих, все или почти все части которой должны извлечь выгоду из революции» (18, с. 198).

Заявляя, что мусульманские народы суть пролетарские народы, что существует огромная разница между, допустим, английским или французским пролетариатом и пролетариатом афганским или марокканским, и что поэтому национальное движение в мусульманских странах сходно по характеру с социалистической революцией, Султан-Галиев в неадекватной форме стремился, видимо, выразить верную по своей интенции мысль о том, что национально-освободительная борьба есть одна из равнозначных составляющих начатой Октябрем всемирной «социальной революции», или, как мы сейчас сказали бы, мирового революционного процесса.

Следует, правда, отметить: Султан-Галиев особенно не акцентирует мысль о руководящей роли рабочего класса в национально-освободительном движении, но это объясняется не неприятием указанной идеи, а тем, что на колониальном Востоке не было развитого пролетариата, и тем, что его работы были обращены непосредственно к трудящимся Востока и настойчивое повторение положения о том, что они ни на что серьезное не способны без пролетарского руководства ими, могло лишь повредить делу, которому он посвятил свою жизнь, «Партийная идеология, – пишет Р. А.Ульяновский, – это не только теоретический трактат и научный поиск, это в первую очередь средство решения сегодняшних и завтрашних социальных, экономических и политических проблем. Искусственное забегание вперед или отставание в таком вопросе означает, что идеология может утратить массовую силу, способность решать первоочередные задачи, может утратить поддержку и активное сочувствие большинства народа, так необходимые для одержания победы» (33, с. 20). Например, лозунги о руководящей роли рабочего класса, о партии рабочего класса, о диктатуре пролетариата вряд ли могут способствовать мобилизации крестьянского в своей основе общества, а по сути означают забвение «ленинской идеи крестьянских советов и перевода научного социализма на язык крестьянства».

Султан-Галиев вовсе не отвергал мысль о необходимости союза угнетенных народов с международным пролетариатом. Напротив, он безмерно подчеркивал эту идею, иногда в весьма патетической форме, популярной в современной ему публицистике. В статье «Восемьдесят влиятельных принцев, султанов и потентатов», помещенной в журнале «Жизнь национальностей» в июне 1920 г., рассказывается, например, о том, как на Революционном съезде народов Востока, созванном Коминтерном (олицетворяющим руководство рабочего класса), представители передового европейского пролетариата протягивают руку восставшим революционным массам Востока, заявляя, что будут вместе бороться против общего врага – пиратов западноевропейского империализма, и как восставший Восток призывает в ответ объявить международному империализму священную войну (19, с. 217).

Из только что сказанного, а также из ранее изложенного опровержения нелепых обвинений Султан-Галиева в намерения заставить народы Востока равняться на Казань и коренных обитателей Казанского края, следует абсурдность тезиса о том, что ленинскую идею о руководящей роли пролетариата Султан-Галиев подменял мыслью о «передаче руководства национально-освободительным движением более развитым восточным народам Советской России (например, татарам)» (2, с.128).

Наконец, о «его глубоком неверии в революционные способности международного рабочего класса» (2, с.128). Если в этом высказывании вообще есть какое-то рациональное зерно, то заключаться оно может в положении, что Султан-Галиев осознал несбыточность надежд на поддержку социалистической революции в России немедленными социалистическими революциями в наиболее развитых странах Запада. Отличие от ленинской позиции в данном случае скорее количественное, чем сущностное; от иллюзий о том, что пролетарские революции в наиболее развитых странах Запада победят «или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро», Владимир Ильич отказался, как отмечалось выше, летом 1920 г., после неудачного похода Красной Армии на Варшаву, а Султан-Галиев – осенью 1919 г., после падения Венгерской Советской Республики. Между последним событием (1 августа 1919 г.) и публикацией первой части статьи Султан-Галиева «Социальная революция и Восток» (5 октября 1919 г.) прошло немногим более двух месяцев.

Можно было бы в этой связи вспомнить также о том, что: пролетариат метрополий, согласно Султан-Галиеву, неизменно позволяет буржуазии затыкать себе рот, т. е. отвращать от активных антикапиталистических выступлений путем удовлетворения его экономических требований. Но Султан-Галиев специально подчеркивает, что речь в данном случае идет именно об «отдельных столкновениях» империализма «с рабочими массами метрополий на экономической почве» (26, с. 18). Всеобщей же конфронтации капиталистов с рабочим классом на политической почве он не видел, поскольку таковой и не было. И этот эмпирически наблюдавшийся им факт вполне согласовался с классической формулой марксизма, гласящей о том, что ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для коих она дает достаточно простора.

Правомерной была бы только постановка вопроса о том, насколько реалистической оказалась гипотеза Султан-Галиева о Востоке и его роли во всемирной социальной революции. Его догадки оказались пророческими в той мере, в какой важнейшие достижения мирового революционного процесса после Октябрьской революции и образования мировой социалистической системы оказались связаны в первую очередь и по преимуществу с развитием национально-освободительной борьбы в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Но они оказались ошибочными постольку, поскольку деколонизация этих стран не вызвала революционного подъема рабочего класса в бывших метрополиях.

И сильная, и слабая сторона теоретических построений Султан-Галиева состоят в том, что они непосредственно связаны с революционной практикой, эмпирией и порождены потребностью ответить на ее животрепещущие вопросы. Но в одной области ее анализ оказался настолько глубок и точен, что его значимость в подлинном масштабе раскрывается только в наши дни. Область эта – ислам в контексте революционного обновления общества. Углубляется в нее он в статье «Методы антирелигиозной пропаганды среди мусульман», опубликованной в двух номерах журнала «Жизнь национальностей» в декабре 1921 г. и изданной также в виде брошюры Наркомнацем в Москве в 1922 г.

Султан-Галиев с самого начала заявляет, что у коммунистов не возникает и не может возникнуть каких-либо сомнений относительно необходимости ведения антирелигиозной пропаганды среди мусульман, причем не только в России, но и далеко за ее пределами». Вопрос может стоять лишь в отношении методов антирелигиозной работы, определение которых требует предварительного рассмотрения самого исламского феномена.

Автор статьи начинает с указания на ту особенность ислама, обеспечивающую его жизнеспособность и влиятельность, которая постоянно подчеркивалась в последнее время в связи с «исламским бумом», – на ее молодость, позднее происхождение. Но в отличие от современных толкований этой особенности, граничащих с мистицизмом (ислам персонифицируется, превращается в энергичного молодого человека с агрессивными наклонностями), молодость и жизнеспособность ислама связываются здесь с наличием в нем гражданско-политических элементов, отличающих его от других великих религий, в которых преобладают духовно-этические мотивы. Ислам через разработанный в подробностях кодекс законов (шариат) регулирует все стороны жизни мусульман. Причем в Мусульманском праве зафиксированы многие позитивные нормы жизнеустроения правоверных: обязательность просвещения, общественно полезного труда, воспитания чада, отрицание частной собственности на землю, воду и леса, запрещение роскоши, расточительности, употребления спиртных напитков, взяточничества, установление прогрессивной налоговой системы.

Прочности ислама немало способствуют и выполняемые мусульманским священнослужителем общественные функции: он выступает и в качестве жреца, и в качестве преподавателя, и в качестве администратора, и в качестве судьи, а иногда и в качестве врача. «Имела тут значение и выборность мусульманского духовенства. Это ставило его в гораздо лучшее и прочное положение, чем, например, русское духовенство. Назначаемый сверху, русский священник, безусловно, пользовался гораздо меньшим авторитетом у своей паствы, чем татарский мулла или узбекские улема перед своей махаллой: как-никак последние считали себя «слугами народа» и прислушивались к его голосу, а потому были более демократичны и доступны для него и пользовались большим уважением и влиянием среди рядовых мусульман, чем поп среди русских мужиков» (26, с. 44-45).

Другой фактор, затрудняющий антирелигиозную работу в мире ислама, – положение мусульман в последние столетия на арене общечеловеческой истории. «Весь этот мир в последние столетия являлся объектом эксплуатации западноевропейского империализма, ресурсом его экономики. Это отразилось и на положении религии мусульман. Если западноевропейский империализм, начавшийся в своем первоначальном продвижении в мусульманские страны с Крестовых походов, и принял в последнее время характер чисто экономической борьбы, то в глазах мусульман, по крайней мера их большинства, эта борьба и сейчас еще воспринимается как политическая борьба, т.е. как борьба с исламом в его целом» (26, с. 45-46). Будучи религией угнетенных, ислам воспитывал у своих последователей чувство солидарности.

В условиях российской действительности трудности ведения среди мусульман антирелигиозной пропаганды усугубляются опасностью того, что пропагандист будет ассоциироваться с ненавистным «борцом с исламом» – русским миссионером.

Наконец, антирелигиозной пропаганде среди правоверных мешает их общая культурная отсталость.

В этих условиях чрезвычайно важно проявлять в антирелигиозной работе осторожность и деликатность, всякая казенщина и крикливость исключены. «Мы должны раз и навсегда выбить из рук наших противников то оружие, которым они могут бить нас в этом вопросе: нужно открыто сказать кому это следует, что мы никакой борьбы с какой бы то ни было религией как с таковой не ведем, а лишь ведем пропаганду своих атеистических убеждений, осуществляя свое вполне естественное право на это» (26, с. 48). От атеистической работы должны быть отстранены прежние миссионерские элементы, а саму эту работу вести, опираясь не столько на брошюры и лекции, сколько на живой пример и через приобщение некогда забитых морально и политически мусульман к гражданской и политической активности.

Ценные наблюдения содержатся во второй части статьи, посвященной «индивидуализации» антирелигиозной работы с различными этническими группами мусульман. Султан-Галиев детально освещает специфические условия работы среди казанских татар, башкир, киргизов (казахов), азербайджанцев, народов Средней Азии, горцев Кавказа и крымских татар. Завершая свой анализ, Султан-Галиев пишет, что «если ислам, отличаясь своей сущностью и историческим положением от других религий, требует иных методов борьбы и противопропаганды, то и каждая отдельная народность, исповедующая его, в силу своих естественно-исторических и культурно-бытовых особенностей, а также социально-экономического положения, требует того же: методы антирелигиозной пропаганды, годные для татар, не годятся для киргизов; методы, применяемые к мусульманам России, не применимы где-нибудь в Афганистане или Бухаре, и наоборот» (26, с. 65).

Выше отмечалась абсурдность приписывания Султан-Галиеву одновременно национализма, пантюркизма и панисламизма. Здесь уместно будет остановиться на беспочвенности применения по отношению к нему и каждой из этих характеристик в отдельности.

Нелепость приписывания ему панисламизма как религиозно-политической идеологии, в основе которой лежат представления о единстве мусульман всего мира и необходимости их сплочения в едином мусульманском государстве, очевидна в свете содержания рассмотренной выше статьи. Не может быть панисламистом человек, призывающий вести антирелигиозную пропаганду среди мусульман не только в своем государстве, но и далеко за его пределами.

Несостоятельны также попытки характеризовать его как: пантюркиста, в частности на том основании, что он будто бы вынашивал планы создания Туранского государства. Пантюркизм – доктрина, проповедующая объединение тюркоязычных народов под властью Турции. Султан-Галиев по меньшей мере не призывал никого объединяться под властью Турции.

Что же касается характеристики его взглядов как буржуазно-националистических, то о необоснованности ее свидетельствует его собственное отношение к буржуазному национализму, с которым можно познакомиться по его статьям, посвященным установлению Советской власти в регионах, находившихся под контролем местных националистов.

В статье «Татары и Октябрьская революция» Султан-Галиев детально описывает маневры сторонников «демократического национализма» на 2-м Всероссийском мусульманском съезде с целью избежать окончательного краха под натиском большевиков и левых эсеров, чья фракция сыграла историческую роль в «развитии классовой революции среди татаро-башкир». Здесь же говорится о том, как «меньшевики в союзе с националистами обрабатывают татарских солдат: на фронтах и в тылу создаются мусульманские (татарские) национальные части – роты, полки, эскадроны и т. д. Части эти концентрируются в Казани, Уфе, Оренбурге и частью в Астрахани. В момент Октябрьской революции и после нее все эти органы выступают против нас. Некоторые из них пробуют лавировать, но из этого ничего не выходит и, рано или поздно, они обнаруживают свою враждебность пролетарской революции» (26, с. 32).

В статье «К объявлению Азербайджанской советской республики» Султан-Галиев клеймит «буржуазно-националистическое правительство новоиспеченной «полудемократической республики», возглавляемое «буржуазно-националистической партией Мусават» и целиком зависящее от местных и иноземных нефтяных королей. Автор выражает уверенность, что «Советский Азербайджан с его старым и опытным революционным пролетариатом» будет служить красным маяком для всего Ближнего и Среднего Востока, «что недалек тот час, когда возмущенные своим продажным англофильствующим буржуазно- националистическим правительством персидские коммунисты сбросят его вместе с их друзьями, чиновниками империалистической Антанты», и «когда пока еще меньшевистская Грузия и пропитанная насквозь мусульманофобством и тюрконенавистничеством и пляшущая под дудку международной контрреволюции Армения также последуют и, сбросив своих социал-предателей, грузинских меньшевиков и армянских дашнаков, вступят в братскую семью советских республик» (26, с.70-71).

У Султан-Галиева можно найти слова осуждения в адрес национализма в контексте, неожиданно близком нашей современности. В статье «Батум и Армения» мы читаем: «В настоящее время в Армению ежедневно прибывает из Америки большое количество всякого оружия, продовольствия и разного снаряжения. Отступавшие через Азербайджан белогвардейцы направляются в Армению и находят там приют и покой. Всех их там вновь вооружают и к чему-то подготавливают. Карабахское восстание было подготовлено и спровоцировано Арменией. Целью восстания был, очевидно, захват Елизаветполя и отвлечение зараженных большевизмом азербайджанских аскеров в сторону национализма» (26, с. 25).

Касаясь рассматриваемого здесь предмета, И. Тагиров пишет: «По мысли Султан-Галиева, в царской России более всех нуждающимися в справедливости были угнетенные и униженные мусульманские народы, а среди них в первую очередь татары. В то же время он вовсе не помышлял об отделении татар от России. По моему глубокому убеждению, он и не вынашивал никакой идеи о создании Туранского государства. Он просто хотел, чтобы тюркские и мусульманские народы жили одной дружной семьей в составе единой демократической и социалистической России. И как нечто естественное, это и не скрывалось им ни от кого. Разве можно считать пантюркизмом стремление тех или иных тюркских народов жить друг с другом так, как живут родные братья? Разве мы не радуемся тому, что русский народ сегодня живет одной семьей с украинцами и белорусами? Разве мы можем назвать панславизмом сближение и общение этих народов с болгарами, поляками, чехами, словаками, народами Югославии? Нет, конечно» (11, с.172).

Но поводом для обвинений Султан-Галиева в национализме, пантюркизме и панисламизме послужили, разумеется, не личные его пристрастия, а стремление в практической деятельности учесть специфику социальной психологии участвующих в революции представителей угнетенных народов Востока. В большинстве своем это были носители идеологии той разновидности революционной демократии, которая возникла не из классовой борьбы в чистом виде, а в значительной степени из борьбы национально-освободительной, антиколониальной, «и это, даже если бы не было у нее субъективных иллюзий о внутринациональном классовом мире, объективно вело и не могло не вести к принципиально иной социальной основе, т.е. национально-освободительной» (7, с. 11).

«Патриотически настроенная интеллигенция Востока, – пишет М. А. Персиц, – обращалась к марксизму отнюдь не во имя пролетариата и его движения, которые она едва замечала, а в поисках средств избавления своих стран от колониального гнета и деспотизма местных правителей… Коммунистическое движение возникло на Востоке столь рано, еще на докапиталистической почве, только потому, что там существовало значительное число революционных демократов и национал-революционеров, активно искавших надежные пути избавления своих народов от колониального удушья и увидевших их благодаря Великому Октябрю в марксизме-ленинизме» (7, с. 229). Для нахождения общего языка с этими революционными демократами Султан-Галиев предлагал предоставить коммунистам Востока относительную автономию, чтобы совместно с деятелями национально-освободительного движения решать трудную задачу «перевода» научного социализма применительно к местным условиям Востока, о котором говорил Ленин. Положение о необходимости подобного рода автономии можно рассматривать как вывод из посылок, выраженных в двух ленинских тезисах: советская национальная политика, обеспечивающая свободу ранее порабощенных царизмом народов, должна стать образцом для всего Востока; освобождение колоний состоит в самоопределении наций.

Успех всей этой работы, согласно Султан-Галиеву, в значительной мере предопределялся тем, что приобщение трудящихся Востока к социалистическим идеалам осуществлялось их единоплеменниками и единоверцами, а не представителями господствовавшей нации, к которым они не могли не испытывать по инерции инстинктивного недоверия. В условиях молодого Советского государства консолидация усилий в этом направлении означала единство и относительную самостоятельность работы коммунистов, представляющих некогда угнетенные народы Поволжья, Предуралья, Средней Азии, Казахстана, Северного Кавказа и Закавказья. А народы эти в подавляющем большинстве своем – мусульманские по вероисповеданию, историческому прошлому и культурному наследию и тюркские по языку (из тюркских народов за пределами магометанства оставались только чуваши и якуты). Ясно, что для дискредитации султан-галиевской программы легче легкого было использовать испытанные жупелы царской охранки – жупелы пантюркизма и панисламизма.

«Национальные коммунисты», утверждают А. Беннигсен, Ш. Лемерсье-Келькеже и С. Уимбаш, старались провести четкую грань между «русским путем» и своим собственным, подчеркивая желательность адаптации социализма к своим собственным экономическим, историческим и социальным условиям. Однако эти их первоначальные усилия нельзя смешивать ни с попытками коммунистов Чехословакии придать социализму «человеческое лицо», ни со стремлением итальянских коммунистов противопоставить «гуманистический, средиземноморский коммунизм» русскому прототипу. Речь шла не о либерализации или демократизации советского опыта, а о «праве толковать Маркса в свете их собственных национальных условий» (21, с. 49).

Эти авторы не сомневаются, что Султан-Галиев и другие мусульманские «национальные коммунисты» были «искренними марксистами и, возможно, настоящими атеистами, враждебными ко всем религиям, включая ислам» (21, с.50), и теми не менее способ толкования Маркса применительно к местным условиям они характеризуют как «мусульманский путь» к коммунизму. В подтверждение в их работах приводится одно единственное свидетельство: некто Тоболев, «один из русских руководителей Татарского обкома и противник Султан-Галиева», утверждал, что будто бы, согласно татарским коммунистам, диалектический материализм, который именуется ими «энергетическим материализмом», – не продукт европейской марксистской мысли, но был сформулирован впервые много веков назад на Востоке монголами, а потому является частью традиционного наследия тюрко-монголов (21, с. 49). Это странное и трудно совместимое с высказыванием Султан-Галиева о «жестокости и опустошительной силе» нашествий «Тамерланов, Чингис-ханов и других монгольских князей» утверждение, конечно, никак не может служить свидетельством бытования среди руководящих татарских деятелей концепции «мусульманского пути» к коммунизму. И тем не менее исследователи «национального коммунизма», исходя, по-видимому, из того же замечания Тоболева, идут к еще более широкому обобщению и пишут: «Отчужденные от своего недавнего прошлого, в котором преобладало долгое подчинение мусульманского общества русской власти, мусульманские национальные коммунисты искали духовную опору в наследии империй Чингизидов и Тимуридов» (21, с. 3).

Как это ни странно, но пропаганду какого-то «мусульманского коммунизма», отличного от марксизма-ленинизма, приписал Султан-Галиеву еще раньше человек, который знал его близко, – Сталин. И что не менее странно, он при этом сослался на содержание статьи Султан-Галиева о методах антирелигиозной пропаганды среди мусульман (18, с.186).

Касаясь препятствий, стоявших на пути осуществления разработанной Султан-Галиевым программы, А. Беннигсен и С. Уимбаш подчеркивают, что для европейских социалистов национальный вопрос был второстепенным и должен был умереть естественной смертью в мире победившего социализма. У некоторых из них, например, у Розы Люксембург, у Троцкого, были антинациональные настроения. Русские социалисты, особенно большевики, выступали против национальных социалистических партий, хотя из тактических соображений в этом отношении и делались исключения. Русские социал-демократы относились терпимо к двум мусульманским организациям – к «уральцам» (уралчылар – по названию газеты «Урал», выходившей в Оренбурге в январе – апреле 1907 г.), группе из 25-30 татарских интеллигентов и рабочих большевистской ориентации во главе с Хусаином Ямашевым (ум. в 1918 г.) и Гафуром Кулахметовым (ум. в 1919 г.), и к организации «Гуммет» («Энергия»), основанной в Баку в 1904 г. местными мусульманскими социал-демократами большевистской ориентации (в 1920 г. эта организация влилась в РКП(б) (21, с. 11).

«До Октябрьской революции, – пишут А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, – ни одна мусульманская политическая группа не приняла еще официально программу РСДРП(б), если не считать эфемерной Татарской социал-демократической рабочей партии, основанной 15 (18) октября 1917 г. в Уфе группой мусульманских большевиков – членов РСДРП(б) Южного Урала. Мусульманские революционеры не имели поэтому другого выбора, кроме вхождения в индивидуальном порядке в Российскую коммунистическую партию или группирования вокруг Мусульманского социалистического комитета в Казани, ставшего в январе 1918 г. Центральным Комитетом мусульманских социалистов-коммунистов (Марказ мусулман социалис-коммунислар комитите)» (19, с.113-114). При этом цитированные авторы, повторяя обвинения, выдвигавшиеся против Султан-Галиева позже в материалах, посвященных разоблачению «султангалиевщины», и оговариваясь, что эти материалы не всегда заслуживают доверия, утверждают, что Султан-Галиев и Мулланур Вахитов, хотя и вступили в РКП(б), тем не менее с января 1918 г. стремились сохранить организационную независимость мусульманского коммунистического движения. Так, 8 марта 1918 г. Вахитов созвал в Москве Конференцию мусульманских рабочих России, в которой участвовали коммунисты и сочувствующие из Казани, Москвы, Петрограда, Архангельска, Мурманска, Самарканда и Коканда. Конференция занималась главным образом организацией комитетов мусульманских социалистов-коммунистов по образцу казанского комитета.

Султан-Галиев и его соратники понимали, что работа мусульманских коммунистов будет невозможна, если не будут созданы необходимые для этого марксистские кадры. Поэтому 23 мая 1918 г. Султан-Галиев, Вахитов и другие руководители Мусульманского Центрального Комиссариата созвали в Казани Всероссийский съезд мусульманских учителей, учредивший Центральную Научную Мусульманскую Коллегию; последняя, в свою очередь, приняла проект создания в Казани Мусульманского университета и основания Восточного музея и Центральной мусульманской библиотеки (18, с.122).

17-23 июня 1918 г. в Казани состоялась организованная Центральным Мусульманским Комиссариатом I конференция мусульманских коммунистов с участием представителей мусульманских комитетов из Москвы, Петрограда, Казани, Астрахани, Перми, Самары, Урала, Симбирска, Саратова. Большая часть делегатов, индивидуально являвшихся членами РКП(б), решила оставить старые организационные формы и основать Российскую партию мусульманских коммунистов (большевиков). Эта партия приняла Устав РКП(б), но оставалась автономной, со своим ЦК из 11 членов и местных бюро мусульманских коммунистов (мусбюро). Указанные решения подверглись острой критике руководителями РКП(б), а Сталин заклеймил саму конференцию как проявление буржуазного национализма (18, с. 123).

Деятельность Султан-Галиева намного осложнилась после гибели Мулланура Вахитова, расстрелянного чехословацкими мятежниками в августе 1918 г. Отныне он должен был взять на себя двойное бремя руководства татарскими коммунистами в борьбе за осуществление слов своего соратника, обращенных к единоплеменникам: «Если вы не хотите, чтобы свободный мусульманский мир снова попал в эту старую яму гибели, в руки европейской буржуазии, то возьмите мусульманские дела в свои руки. Дела мусульман должны решать мусульманский рабочий, солдат, крестьянин» (28, с. 208). Кроме того, как сообщает И. Тагиров, Султан-Галиеву пришлось приложить много сил для того, чтобы защитить честь своего погибшего единомышленника, которого уже в следующем году, на I съезде коммунистических организаций народов Востока, обвиняли в том, что он не был настоящим коммунистом, в Октябрьской революции не участвовал и т. д. (11, с.165).

В сентябре 1918 года Султан-Галиев со своими товарищами из Центрального бюро коммунистических организаций народов Востока созвал в Москве I Всероссийскую конференцию молодых коммунистов народов Востока. Конференция постановила создать Центральное восточное бюро комсомола, призванное руководить пропагандой коммунистических идей среди молодежи Востока. Это бюро, возглавляемое Султан-Галиевым, должно было руководить местными восточными бюро комсомола. На конференции, проходившей под лозунгом единства мусульманских народов Востока, по утверждению А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, Султан-Галиев впервые будто бы высказал идею Коммунистического Колониального Интернационала – идею, приписывающуюся ему позднейшими авторами работ, посвященных разоблачению «султангалиевщины».

Вскоре после закрытия конференции в журнале «Жизнь национальностей» появилась статья, обвинявшая мусульманских комсомольцев в том, что они совершили грубую ошибку, пытаясь создать в комсомоле полунезависимый организационный аппарат для каждой национальности. После вмешательства ЦК комсомола проект Восточного бюро был аннулирован.

В ноябре 1918 г. Султан-Галиев председательствует на I съезде мусульманских коммунистов (Москва). Участники съезда должны были определиться в своих отношениях с РКП(б). Султан-Галиев и один из руководителей крымско-татарских коммунистов И. Фирдевс, поддержанные делегатами – казанскими татарами, кавказцами, частью башкир и крымских татар, старались добиться признания автономной Мусульманской коммунистической партии, которая, по их мнению, должна была сохранить свой ЦК и присоединиться к РКП(б) на федеративной основе. Такие взаимоотношения с РКП(б), по словам Султан-Галиева, отвечают требованиям антиколониальной революции, поскольку пропагандой идей социализма на Востоке лучше заниматься мусульманам, чем русским.

По мнению А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, это было первое проявление «национального коммунизма», за пятьдесят лет предвосхитившее «конфликт между русской и китайской партиями» (18, с. 133). По убеждению же М. Абдуллина и С. Батыева, ссылками на желание султангалиевцев «оставить свободными руки» татарским революционерам для руководства социалистической революцией на Востоке их «зарубежные защитники» стараются оправдать предпринятую ими попытку создать отдельную Мусульманскую коммунистическую партию путем признания федеративного принципа взаимоотношений между РКП(б) и секциями коммунистов восточных народов, созданными «в интересах учета национальных особенностей партийной работы на местах», «имея целью в конечном счете оторвать их от РКП(б) и выделить в самостоятельную партию» (2, с.130-131).

Сталин, представлявший ЦК РКП(б), отверг требование автономии как противоречащее принципам централизма и административной эффективности, отметив необходимость сплотить коммунистов, мусульман и немусульман так, чтобы добиться максимальной концентрации сил путем объединения мусульманских коммунистических организаций в единую секцию РКП(б) во главе с Бюро секции. И в заключение добавил: «Таково мнение партии, сообщить которое мне поручило ЦК партии» (2, с. 132).

Впервые, пишут А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, Сталин и Султан-Галиев столкнулись по стратегическому вопросу. Но уже на заднем плане вырисовывался «главный конфликт, от которого зависело будущее коммунистического движения в третьем мире и который должен был завершиться ответом на вопрос: кто должен взять на себя руководство – русские или татары? или, говоря в иных терминах, – европейцы или азиаты?» (18, с. 133-134).

Съезд, явно по совету Сталина, высказался за сохранение национальных секций с подчинением их местным партийным организациям и переименованием Российской партии мусульманских коммунистов (большевиков) в Мусульманскую организацию РКП(б). Председателем нового Центрального бюро мусульманских организаций РКП(б) стал Сталин, а Султан-Галиев оказался в числе его пяти членов. Съезд постановил также реорганизовать Центральный мусульманский комиссариат ввиду неудовлетворительности его работы; этот орган лишался всех своих политических и организационных функций, которые отныне передавались Бюро.

В марте 1919 г. VIII съезд РКП(б) высказался за упразднение всех национальных коммунистических организаций, после чего Центральное бюро мусульманских организаций было заменено Центральным бюро коммунистических организаций народов Востока.

Султан-Галиев, продолжая занимать самое высокое из мусульман положение в иерархии РКП(б), становится «полу-диссидентом». По утверждению авторов книги «Султан-Галиев, отец революции третьего мира», хотя весной и летом 1919 г. его не раз видели на Восточном фронте, где татарские части Красной Армии вели кровопролитные бои с колчаковцами, он продолжал вынашивать идею возвращения мусульманскому революционному движению самостоятельности.

В апреле 1920 г., после освобождения Баку Красной Армией, Султан-Галиев приходит к выводу о возможности превратить периферийные мусульманские регионы России в исходные базы для распространения коммунистического движения на зарубежный мусульманский Восток: «Если Красный Туркестан до сего времени играл роль революционного маяка для Китайского Туркестана, Тибета, Афганистана, Индии, Бухары и Хивы, то Советский Азербайджан с его старым и опытным революционным пролетариатом и уже довольно окрепшей коммунистической партией «Гуммет» в этом отношении явится красным маяком для всей Персии, Аравии и Турции. Он будет влиять и непосредственно на Закаспийскую область через Красноводск. То, что азербайджанский язык является языком, понятным и для стамбульских турок, и для тавризских персов и курдов, и для тюркских племен Закаспийской области, и для армян, и для грузин, лишь усугубляет международное политическое значение Советского Азербайджана на Востоке. Отсюда можно тормошить англичан в Персии, протянуть руку в Аравию и руководить революционным движением в Турции, пока оно не выльется в форму более или менее самостоятельной классовой революции» (26, с.70).

Проблема антиколониальной революции и роли мусульманских коммунистов в ней дебатировалась в июле 1920 г. на II конгрессе Коминтерна (Москва), на котором Султан-Галиев присутствовал в качестве члена российской делегации. Еще раз проблема обсуждалась в сентябре того же года на I съезде народов Востока в Баку, на котором сам он не присутствовал, но где его идеи, по словам А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, отстаивались казахским делегатом Тураром Рыскуловым и представителем Туркестана Нарбутабековым (позже они были обвинены Сталиным как буржуазно-националистические султангалиевцы и расстреляны в 1938 г.).

Рыскулов говорил, что нельзя рассчитывать на исключительно коммунистическую революцию на Востоке – она там примет национальный и мелкобуржуазный характер, но с необходимостью разовьется в социальное движение. А так как рабочие революционные организации Востока еще слабы, руководство в нем должны принять на себя мелкобуржуазные демократы. Нарбутабеков развивал тезис Султан-Галиева о том, что западноевропейский пролетариат, лучший элемент мировой революции, не оказывает серьезной поддержки российской революции; поэтому необходимо, не теряя времени, организовать Восток – разумно и в соответствии с его особыми социокультурными и экономическими условиями. Восток, говорил он, очень отличается от Запада, и его интересы совершенно иные; прямое насаждение коммунизма там может встретить сопротивление (18, с. 152-154).

Все эти рекомендации мусульманских делегатов были отвергнуты руководителями Коминтерна – Зиновьевым, Радеком и Бела Куном. По предложению Зиновьева и Бела Куна съезд заявил, что обе революции – национально-освободительная, против империализма, и социальная, против феодалов и местной буржуазии, – должны совершаться одновременно. Мы поддерживаем турецкое национальное движение, говорил Зиновьев, но мы одновременно считаем своим священным долгом призвать угнетенных крестьян Турции на борьбу против всех богачей и всех угнетателей. Ему вторил Бела Кун: одно только освобождение от ига иностранных завоевателей не даст трудящимся Востока подлинной свободы; надо, чтобы они освободились от своего собственного угнетателя – национальной буржуазии.

Большинство европейских делегатов настаивали также на необходимости передать руководство революционным движением в колониях не радикальной мелкой буржуазии, а беднейшему крестьянству. На Востоке, где нет промышленного пролетариата, говорил Бела Кун, диктатура пролетариата будет означать диктатуру беднейшего крестьянства; руководящим элементом в советах должен быть крестьянский класс. Освобождение Востока, утверждали делегаты конгресса, невозможно без победы западного пролетариата.

«Так погасла мечта татарских коммунистов о «перманентной революции» в Азии, которая могла бы дать им однажды возможность сыграть роль посредников между Коминтерном и местными революционными движениями», – пишут А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже (18, с.156).

«Можно спросить, почему московские руководители, особенно Сталин, отвергли так поспешно теории Султан-Галиева», – пишут цитированные авторы; на поставленный вопрос ответы могут быть даны, по их мнению, в трех планах.

1. В интеллектуальном плане: большевистские руководители не знали Востока и были равнодушны к революционному движению, которое не поддерживалось промышленным пролетариатом.

2. В политическом плане: Султан-Галиев хотел использовать мусульманские земли России, особенно Казань, как трамплин для революционной экспансии в Азию, что сделало бы татар настоящими посредниками Коминтерна, но русские не питали к ним идеологического доверия.

3. В плане психологическом: непримиримость Сталина и других русских руководителей РКП(б) была проникнута бюрократическим духом, отказывавшимся признать существование на мусульманской периферии национальных аппаратов, самостоятельных или плохо синхронизированных с центральным аппаратом (18, с. 158-159).

Другой аспект деятельности Султан-Галиева в поддержку «социальной революции» на Востоке, тесно связанный с только что рассмотренным, – организация мусульманских воинских формирований. Первой татарской частью, созданной еще до образования Центрального Мусульманского Комиссариата, был отряд казанских красногвардейцев, состоявший из рабочих Алафузовского и Порохового заводов, который в декабре 1917 г. был преобразован в 1-й мусульманский социалистический полк. В феврале 1918 г., в момент ликвидации «Забулачной республики», он насчитывал более 600 человек, а в июне того же года – несколько тысяч. После расформирования частей «Харби шуро» в феврале-марте 1918 г. в распоряжении коммунистов оказалось много солдат и офицеров, большей частью татар и башкир, немалое число которых получило блестящую военную подготовку в царской армии. В Астрахани местный мусульманский комиссариат сформировал мусульманскую роту из татар, казахов, туркменов и ногайцев, во главе которой стоял казанец и который принял активное участие в боях под Царицыным, а затем на Урале. Пермский мусульманский комиссариат сформировал из татарских рабочих Урала 4 роты. В Москве Вахитов в апреле 1918 г. сформировал первый татаро-башкирский батальон, который вел бои с чехословацкими легионерами в Сызрани и Казани, потом, в июне 1918 г. – второй мусульманский социалистический батальон, состоявший из татар, башкир, туркменов и узбеков и преобразованный в августе 1918 г. во второй мусульманский социалистический полк. В июле 1918 г. мусульманские части численностью более 50 тыс. человек, собранные в две татарские стрелковые бригады, два татаро-башкирских стрелковых полка и несколько отдельных батальонов, находились на передовых линиях в боях с армией Колчака (18, с. 125-126).

«В результате число татарских красноармейцев, – пишет Султан-Галиев, – достигло громаднейших размеров: во время разгара гражданской войны на Восточном и Туркестанском фронтах число татарских красноармейцев составляло более половины всего их состава, доходя в некоторых из них до 70-75% (6-я армия). Каждая из отдельных татарских частей имеет свою историю. Достаточно здесь указать хотя бы на 1-ю татарскую отдельную стрелковую бригаду, прошедшую всю Киргизию и Туркестан и участвовавшую в Бухарской революции, или на Казанский отдельный татарский запасной батальон, давший за один год более 70 маршевых рот на один лишь Туркестанский фронт.

Красноармейцы-татары оказались пионерами социальной революции на Востоке, разнося по далеким кишлакам Средней Азии и юртам Сибири, а также горным аулам Кавказа красное знамя классовой борьбы» (26, с. 37-38).

Последняя фраза Султан-Галиева дает подчас повод утверждать, что он, как позже Мао Цзэдун, считал Красную Армию настоящим «общественным классом», организованным, иерархизированным и весьма политизированным, способным заменить недостающий туземный пролетариат как активную силу революции и призванным сыграть в мусульманских регионах роль, которую выполняли тогда обычно профсоюзы в деле пропаганды коммунизма и социализации масс (18, с. 123; 19, с. 117; 21, с. 64). Но это по меньшей мере сильное преувеличение.

Нет слов, солдат, красноармеец – это не кто иной, как рабочий или крестьянин, одетый в шинель. Но ведь в 1918-1936 гг. выборные органы государственной власти именовались у нас Советами рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. И ни одному догматику тогда не приходило в голову ставить под сомнение правомерность рядополагания солдат рабочему классу и крестьянству, признания их если не «общественным классом», то социальной силой, с точки зрения политической значимости, сравнимой с рабочим классом и крестьянством. В рассматриваемое время солдаты, прошедшие школу мировой и гражданской войны по политизированности, сознательности, духу коллективизма, солидарности, организованности и восприимчивости к социалистической идеологии мало чем уступали рабочим. А для народов Востока Красная Армия служила важнейшим, если не уникальным, фактором освобождения трудящихся от плена патриархальной рутины, социализации и политизации. С каким отрядом мусульманского пролетариата можно сравнить и по численности контингент мусульманских бойцов Красной Армии, которых к началу 1919 г. насчитывалось от 225 тыс. до 250 тыс. человек (21, с. 64).

Укорять Султан-Галиева за то, что он приписывал мусульманским войскам гипертрофированное значение и превращал их в самостоятельный «общественный класс», можно лишь с позиций доктринера, который сам живет в мире социологических абстракций, приписывая им свойства эмпирического существования. В годы же гражданской войны отвлеченно-мечтательный идеализм часто сочетался с реализмом, практицизмом, а иногда и преступным прагматизмом. Так, продолжая поднятую выше тему, можно констатировать, что в рассматриваемое время и опыт армейской службы был неодинаков, и формы политизации оказывались разными. В 1922 г. на заседании 4-го пленума ТуркЦИКа председатель СНK Туркестана К. Атабаев об истоках так называемого «басмаческого» движения говорил: «После ликвидации автономии (Туркестана – А. С.) началось советское строительство. Советы назывались рабоче-крестьянскими и красноармейскими, а среди местного населения рабочих не было… Положение «спасли» возвратившиеся к тому времени туземцы-рабочие, мобилизованные царским правительством на тыловые работы… В Фергане… население откупилось от мобилизации очень осторожно: оно обложило самого себя особыми налогами и на собранные деньги наняло всякий сброд – картежников, карманщиков, весь бездельный люд, которым кишела Фергана. После годового пребывания на фронтах они возвратились домой и как «истинные рабочие» были привлечены в местные Советы. Вот при какой обстановке создавалась Советская власть в Фергане». Данное обстоятельство в сочетании с «перегибами» в атеистической «работе» («казии, улемы были арестованы… священный для мусульман Коран в Маргилане был сожжен представителями Советской власти; соборная мечеть «Джами» в Андижане была превращена в казармы мусульманских отрядов, которые там предавались «батчаниятству» (мужеложству – А. С.)») и хозяйственным разорением края, привело к тому, что «поголовно все население восстало против советского режима, советского порядка и ушло к басмачам, дав этому движению, вначале чисто бандитского характера, политическое содержание. И, надо оказать, что в 1919-1920-х годах в Фергане существовал уже не бандитизм, не басмачество, а определенное народное восстание» (34, с. 83). Точно к таким же последствиям привело подавление «Автономного движения в Коканде»: в ночь с 29 на 30 января 1918 г. вооруженные отряды, стоявшие на стороне Советской власти, начали борьбу с Кокандским правительством и тем самым первыми в России, по существу, открыли фронт гражданской войны; в подавлении этого автономного движения порой участвовали, как писал об этом свидетель событий, «случайные, хулиганские и прямо преступные элементы».

Некоторые авторы приписывают Султан-Галиеву идею объединения мусульманских частей в автономную силу – Мусульманскую Рабоче-Крестьянскую Красную Армию или Мусульманскую Социалистическую Армию, открытую всем мусульманам, сочувствующим идеям социализма, и призванную беречь честь и славу завоеваний пролетариата и распространять социалистическую революцию во все страны мусульманского Востока. (18, с. 124). Но достоверность информации об этой идее сомнительна, а если бы Султан-Галиеву она действительно принадлежала, то она могла бы быть сформулирована не ранее 1923 г., когда революционер был исключен из рядов партии и потерял все свои руководящие посты (21, с. 65).

На VIII партконференции (декабрь 1919 г.) Султан-Галиев выражал надежду, что коммунисты мусульманских народов донесут до Востока красное знамя, полученное из рук их учителей – русских коммунистов, и разбудят доселе спавший Восток (35, с. 53). На достижение этой цели направлена была его работа по пропаганде коммунистической идеологии в соседних мусульманских странах.

Весной 1918 г. по инициативе Мулланура Вахитова при Центральном мусульманском комиссариате был создан Отдел международной пропаганды, руководство которым было поручено Мустафе Субхи, будущему первому председателю ЦК Коммунистической партии Турции. Этот Отдел должен был публиковать брошюры, воззвания и листовки на турецком, арабском и персидском языках, выпускать журнал на турецком языке «Ени дунья» («Новый мир») и подготавливать мусульманских агитаторов, в обязанности которых входила организация революционных групп в Турции, арабских странах, Иране и Индии.

Главные усилия были направлены на Турцию. В июне 1918 Султан-Галиев созвал в Москве совещание турецких социалистов, а вскоре после этого вместе с Мустафой Субхи сформировал из турецких военнопленных два батальона добровольцев. Эти батальоны участвовали в военных действиях на Восточном и Южном фронтах. На I съезде коммунистических организаций народов Востока (ноябрь 1918 г.) фракция турецких коммунистов в своей резолюции заявляла, что дабы зажечь факел мировой революции надо изгнать империалистов с Кавказа, а для этого необходимо осуществить революцию в Турции (11, с. 168).

Тут необходимо сказать, что эту деятельность Султан-Галиева иногда связывают с приписываемой ему идеей создания Мусульманской Рабоче-Крестьянской Красной Армии, а эту идею ассоциируют, в свою очередь, с экспортом революции. «Ленин, – пишет, например, Р. Ульяновский, – категорически отвергал авантюристические предложения об использовании вооруженных сил Советской республики для экспорта социалистической революции в отсталые страны. В период эпидемии «детской болезни «левизны» в коммунизме подобные проекты выдвигались некоторыми представителями восточных народов. Так, Султан-Галиев предлагал создать Восточную Красную Армию для освобождения Востока от ига международного империализма» (8, с. 32).

Следует заметить, что о создании Восточной Пролетарской Красной Армии, причем как о части Интернациональной Красной Армии, говорится в постановлении II съезда коммунистических организаций народов Востока (18, с. 150). Но даже если бы Р. А. Ульяновский имел в виду Мусульманскую Социалистическую Армию, за формирование которой будто бы ратовал Султан-Галиев, все равно с этим утверждением можно было бы согласиться безоговорочно только тогда, когда бы весь этот вопрос рассматривался абстрактно и неконтекстуально. В самом деле, в приписываемом Султан-Галиеву проекте речь идет не о русских, не о «европейских» войсках, а об автономной мусульманской армии, предположительно руководимой автономными же мусульманскими коммунистическими организациями, действия которой мыслятся не как перенесение социалистической революции из развитой страны в отсталую, а как осуществление военной взаимоподдержки народов, объединенных общей судьбой и общими историческими задачами в борьбе с международным империализмом. Действительно, разве можно безоговорочно признать экспортом революции из развитой страны в отсталую участие турецких добровольцев в боевых действиях Красной Армии на Южном фронте, или распространение с их помощью революции на Ближний Восток, о возможности которого писал в 1920 г. соратник Султан-Галиева Эфендиев, или изгнание империалистов с Кавказа при поддержке турецких трудящихся, осуществляющих у себя революцию, о котором говорил Субхи.

Мусульманские военные части с середины 1919 г. находились под контролем Центрального Мускома и Мусульманской военной коллегии во главе с Султан-Галиевым. «Но, как мы видели, организационные и административные прерогативы национальных коммунистов, – пишут А. Беннигсен и С. Уимбаш, – к концу 1918 г. были подчинены почти полностью иерархии РКП(б) со Сталиным, удобно расположившимися на самом верху. Кампания, начатая русскими большевиками против национальных военных организаций, действительно тесно смыкалась с их кампанией против других туземных организаций, а это говорит о том, что обе кампании были скоординированы Сталиным. В конце 1918 г., например, примерно тогда же, когда все местные коммунистические политические организации были подчинены РКП(б), вое мусульманские полки были полностью подчинены командованию Красной Армии. По декрету Совнаркома, принятому в июне 1919 г., Мусульманская военная коллегия была заменена Восточным отделом Политического управления Реввоенсовета, юрисдикция которого распространялась только на сферы боевой подготовки и снабжения Красной Армии» (21, с. 66).

Помимо всего этого к концу гражданской войны оказалось, что весь административный и политический аппарат, сформированный Султан-Галиевым и Муллануром Вахитовым в Среднем Поволжье, разрушен приливами и отливами боевых действий. Большинство комиссариатов, комитетов и бюро, созданных в 1918-1919 гг., исчезли, мусульманские красные части сильно поредели после ожесточенных столкновений с чехословацкими мятежниками и колчаковцами.

Несмотря на это, Султан-Галиев не терял оптимизма. 1920 год, когда закончилась гражданская война, ознаменовался возникновением подпольной компартии Турции, созывом Учредительного съезда Иранской компартии, рождением Социалистической партии в Египте и Коммунистической партии на Яве, ставшей полноправным членом III Интернационала. Султан-Галиев читал лекции в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ). «Это авторитетное учреждение оказалось местом встречи руководителей III Интернационала, где весьма ортодоксальные теоретики, такие, как Бухарин, Зиновьев, Павлович, соприкасались с потенциальными восточными диссидентами, такими, как Турар Рыскулов, Нариман Нариманов, Ахмед Байтурсун, индиец Мобендра-Нат Рой, все испытавшие сильное влияние идей Султан-Галиева. Среди слушателей университета фигурировали молодые революционеры, приехавшие со всей Азии, некоторые из которых позже стали видными руководителями своих стран, такие, как индонезиец Тан Малака, японец Сен Катаяма, китаец Лю Шаоцы, вьетнамец Хо Ши Мин» (18, с. 165-166).

«Способный теоретик, – пишут А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, – Султан-Галиев вместе с тем был прежде всего борцом, и его теории отличались от теорий других большевиков реалистическим и практическим характером… Как большинство азиатских революционеров, его современников и последователей, Султан-Галиев полагал, что революция в третьем мире должна быть одновременно социальной, направленной против «туземных эксплуататоров», буржуазии и помещиков, а также «ретроградного» мусульманского духовенства, и национальной, направленной против иноземного господства. Но он внес важную еретическую поправку в эти в целом совершенно ортодоксальные тезисы, заявив, что коль скоро структура мусульманского общества не позволяет совершать одновременно две революции, то было бы тщетно и опасно содействовать в одно и то же время росту национального сознания и пробуждению классового, и что так как абсолютный приоритет отдается национальному освобождению, то следует отложить час наступления социальной революции. Для доказательства правомерности своего рассуждения он ссылался на структуру туземного общества и утверждал, что мусульманское беднейшее крестьянство и пролетариат еще неспособны взять в свои руки власть как ввиду их немногочисленности и идеологической слабости, так и ввиду всегда однородного характера этого туземного общества. С его точки зрения, последний русский или немецкий крестьянин богаче самого зажиточного татарского кулака». Поэтому лучше было бы «говорить не о классовом угнетении местными кулаками других татарских крестьян, а об общей отсталости татарского крестьянства в целом» (18, с. 192-193).

Султан-Галиева тяготили догматизм и некомпетентность коммунистов, плохо разбиравшихся в условиях жизни народов Востока и тем не менее навязывавших местным работникам свои взгляды и схемы. И это касалось не только окраин России. В статье «Социальная революция и Восток» он деликатно намекает на недавние события в Персии, где политика советских руководителей, приведшая к отозванию оттуда русских войск, явилась «отражением и признанием нашего собственного бессилия» (26, с. 14). Уже цитированный выше председатель СНК Туркестана К. Атабаев раскрывает этот эпизод, связанный с провозглашением знаменитой Гилянской республики: «Вы знаете, что в 20-м году мы достигли колоссальных успехов: наши войска, победив белогвардейские банды в Закаспии, для окончательной их ликвидации заняли Энзели… В этой борьбе мы увязались с одним из крупных персидских революционеров, с Кучук-Ханом, совместно с которым мы заняли всю Хорасанскую провинцию и вынудили англичан приступить к эвакуации Мешхеда. И вот когда мы, казалось, достигли наибольших успехов, мы вдруг вспоминаем, что мы коммунисты и что иметь дело с Кучук-Ханом, который происходит из ханского рода, является соглашательством, меньшевизмом и т. д. Поэтому мы объявили его низложенным, и прежде всего ему самому, и старались опереться на войсковые части, которые шли с Кучук-Ханом. Кучук-Хан, конечно же, не преминул открыть немедленно против нас фронт, и в результате мы вынуждены были уйти из Персии восвояси» (34, с. 82).

И тут же повторяет тезис Султан-Галиева об отсталости классового сознания у восточного крестьянства (используя в смысле султангалиевского выражения «классовая дифференциация» термин «классовое расслоение»): «Если кто-нибудь из вас знаком с обстановкой в Персии, с той беспросветной нищетой, которая там господствует, с тем фанатизмом и отсталостью населения, которые там существуют, неорганизованностью, темнотой персидских трудящихся масс, тому станет понятно, что говорить о классовом расслоении там является абсурдом» (34, с. 82).

Напряженность между местными коммунистами и центром, возникавшая на теоретической почве, усугублялась нараставшими противоречиями по организационно-политическим вопросам, вызванными сталинским курсом на тотальный централизм.

Окончание — «Султантангалиевщина» и султангалиевизм.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Абдуллин М., Батыев С. Солтангалиевчелек хәм аны буржуаз яклаучылар // Татарстан коммунисты. – Казан, 1975. — № 1. – С. 67-75. – Татар.яз.
Султангалиевщина и ее буржуазные защитники.

2. Абдуллин М., Батыев С. Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы. – Казань: Татар. кн. изд-во, 1977.

3. Абдуллин М. Татарстанда Октябрь революциясе хәм аны фальсификациялаучеләр//Совет мәктәбе. – Казан, 1975. – № 11. – С.53-58. – Татар. яз.
Октябрьская революция в Татарстане и ее фальсификаторы.

4. Антонов-Овсеенко. И. В. Сталин и его время // Вопр. истории. – М., 1989. – № 1. – С. 82-104.

5. История Коммунистической партии Советского Союза в шести томах. – Т.4, кн.1. – М.: Политиздат, 1970. —
663 с.

6. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.: Политиздат, 1984. – Т.З. – 494 с.

7. Революционная демократия и коммунисты/Отв. ред. Ульяновский Р. А. –М.: Наука, 1984. – 379 с.

8. Революционный процесс на Востоке: История и современность / Отв. ред. Ульяновский Р. А. — М.: Наука, 1982. — 390 с.

9. Рудинсун М. Сурат ал-алам ал-ислами фи Уруба мунзу-л-усур ал-вуста хатта-л-йаум // Ат-Талиа. – Каир, 1970. – № 2. – С. 75-83. – Араб.яз.
Образ мусульманского мира в Европе с эпохи средневековья до наших дней.

10. Сталин И.В. О правых и «левых» в национальных республиках и областях: Речь по первому пункту порядка дня совещания: «Дело Султан-Галиева», 10 июня // Сталин И. В. Соч. – М. :Госполитиздат, 1954. – Т.5. – С.301-306.

11. Тагиров И. Кем ул Солтангалиев? // Казан утлары. – Казан, 1989. – № 4. – С.163-173. – Татар.яз.
Кто он – Султан-Галиев?

12. Ханафи X. Ал-муслимун фи Асийа фи матла ал-кари ал-хамс ашар ал-хиджри // Ал-Йасар ал-ислами. – Каир, 1981. – № 1. – C. 158-212. – Араб.яз.
Мусульмане в Азии в начале XV века хиджры.

13. Abdel-Malek A. La dialectique sociele. – Р:: Seuil, 1972. – 480 р.

14. Abdel-Malek А. Lа pensée arabe contemporaine. – Р.: Seuil, 1970. – 384 р.

15. Bennigsen A. Religion and atheism among Soviet Muslims // Islam in the contemporary world / Ed. Pullapilly C. K. – Notre Dame (Ind.): Crossroads books, 1980. – P.22-238.

16. Bennigsen A. Sultan Galiev, l’URSS et le révolution coloniale // Esprit. – P., 1957. – N 249(4). – P.641- 659.

17. Bennigsen A. Sultan Galiev, the USSR and the colonial revolution // Middle East in transition / Ed. Laqueur W. Z. – N.Y., 1958. – P.398-415.

18. Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. Sultan Galiev, le pére de la revolution tiers-mondiste. – P.: Fayard, 1986. – 307 p.

19. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Les mouvements nationaux chez les musulmans de Russie: Le «sultangalievisme» au Tatarstan. – P., La Haye: Mouton, I960. – 285 p.

20. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Der «Sultangalievismus» und die nationalistischen Abweichungen in der Tatarischen Autonomen Sowjetrepublik // Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte. – B., 1959. – Bd. 8. — S.323-396.

21. Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslim national communism in the Soviet Union: A revolutionary strategy for the colonial world. – Chicago etc.: Univ. of Chicago press, 1979. – XXII, 267 p. – (Publ. for Middle Eastern studies; N 11).

22. Darrow W. R. Marxism and religion: The case of Islam // Mouvements and issues in world religions: A sourcebook a. analysis of developments since 1945: Religion, Ideology a. politics / Ed. by Fu Ch. W., Spiegler G. E. – N.Y. etc., 1987. – Р.393-416.

23. El-Fangary M. Sh. Rô1e de 1’intelligence musulmane dans 1’evolution des conceptions marxistes // L’Egypte contemporaine. – Le Caire, 1971. – N 343. — P.84-91.

24. Rodinson M. Communisme et Tiers Monde: Sur un précurseur seur oublié // Les temps modernes. – P., 1960-1961. – T.16, N 177. – P. 853-864.

25. Rodinson M. Mark(i)siyye, Marxism // The encyclopaedia of Islam, new ed. – Leiden: Brill, 1989. – Vol.VI, Fesc. 107-108. – P.583-587.

26. Sultan-Galiev M. S. Articles. – Oxfords Soc. for Central Asian studies, 1984. – 80 p. – (Repr. ser. Soc. for Central Asian studies; N 1).

27. Tengour H. Sultan Galiev ou la rupture de stocks; cahiers 1972-1977. – 132 p.

28. Калинин Н. Ф. Казань: Исторический очерк. – Казань: Таткнигоиздат, 1955

29. Волкогонов Д., Казутин Д. Сталин мертв, но не умер еще сталинизм // Московские новости. – 1990. – 25 февр. – № 8

30. Сталин И. В. Выступление на совещании по созыву Учредительного съезда Татаро-Башкирской Советской Республики 10-16 мая 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т.4.

31. Мухарямов М. Рождение Советского Татарстана // Советской Татарии 40 лет. – Казань, 1960

32. Кривогуз И. Судьбы мировой революции // Аргументы и факты. – М., 1989. — № 14(443).

33. Революционная демократия и коммунисты Востока / Отв. ред. Ульяновский Р. А. – М., 1984

34. Папоров Ю. «Белое солнце пустыни?…» // Юность. М., 1990. — № 1

35. Микоян А. Мысли и воспоминания о Ленине. – М., 1970

36. Окунев И. Дом в Трубниковском // Московский комсомолец. – 1989. – 8 сент. – № 206 (15.576)

37. Бажанов Б. Кремль, 20-е годы: Воспоминания бывшего секретаря Сталина // Огонек. – М.,1989. – № 38

38. Контрреволюцион солтангалиевчелеккэ каршы. Казан, 1930

39. Аршаруни А., Габидуллин X. Очерки панисламизма и пантюркизма в России. М., 1931

40. Рубинштейн Л. В борьбе за ленинскую национальную политику. Казань, 1930

41. В Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов // Правда. – 1990. – 31 мая. — № 151 (26.334).