Советский ориентализм и создание центральноазиатских наций

Рецензия на книгу: Alfrid Bustanov, Soviet Orientalism and the creation of Central Asian Nations, London and New York, Routledge, 2014, xxiv + 144 pp.

Исследовательская проницательность Бустанова хорошо известна многим читателям научной литературы по Центральной Азии. Растёт число его книг и статей на английском, русском и татарском языках; среди них – совместный труд с М. Кемпером [1] и короткометражный этнографический документальный фильм, основанный на исследованиях в его родном Омске [2]. В рецензируемой работе Бустанов ставит целью осветить роль ориентализма в создании центральноазиатских наций, уделяя основное внимание казахам. Бустанов изучил и проработал свою собственную научную генеалогию, идущую через его учителя, видного тюрколога Сергея Кляшторного, который боролся против национального партикуляризма в исторической науке. В книге Бустанова также всесторонне исследованы тексты историков из русского академического сообщества. Освещены происхождение и судьба академического нациестроительства как на службе советскому государству, так и вопреки его политике.

Бустанов начинает с краткого введения в понятие ориентализма в контексте Центральной Азии, характеризуя западное и русское понимание этого термина. Бустанов относит себя к школе советского тюрколога-эмигранта Юрия Брегеля и утверждает, что не всякий ориентализм служит государственным целям. Московские востоковеды были в основном политически мотивированными учёными того самого типа, который выявил и подверг критике Саид, но ленинградские востоковеды (как и их ученики и последователи в экспедициях) «были погружены в свои пыльные восточные рукописи» (с. xiii).

Книга Бустанова состоит из трёх небольших информативных глав и общего заключения. В первой главе Бустанов ставит вопрос о сложной природе ориентализма в Советском Союзе как преемнике Российской Империи, чьи учёные находились под влиянием немецкого востоковедения. Молодое советское государство спонсировало издательский проект, целью которого было предоставить учёным ранее недоступные материалы. В течение 1920-30-х гг. источники были поделены между соответствующими народами, которые Бустанов описывает в следующем порядке: узбеки, таджики, туркмены, киргизы (кыргызы) и казахи. Как он отмечает, впервые учёные центральноазиатского региона стали читать старые документы «через этническую призму» (с. 26). В тот же период различные учёные регионалистской направленности публиковали русские переводы арабо- и персоязычных источников по Центральной Азии. Эти масштабные проекты показали, что исторические нарративы «с трудом поддавались национализации», поскольку обращались к широкой многоэтничной (или, возможно, следует сказать «многонациональной») аудитории и опирались на сильную государственную поддержку. В рамках подобных проектов советская академическая наука демонстрировала комбинацию филологических методов с марксизмом, в частности, показывая, каким образом марксист-ленинист должен применять теорию исторического материализма к трудам таких авторов как Рашид ад-Дин (с. 18).

Во второй главе автор развивает дихотомию национальной либо региональной интерпретации источников и нарративов, перечисляя силы, действующие в том и другом направлениях. Он также характеризует проблематичную природу националистических версий истории. Например, современная идентификация аль-Фараби как казаха или Бируни как узбека подчеркивает политическую природу национальной интерпретации. Бустанов предполагает, что регионализм как концепт написания центральноазиатской истории восходит к В. В. Бартольду – данная методология была им использована ещё в докторской диссертации «Туркестан в эпоху монгольского нашествия». Бустанов признаёт, что советская историография не была разделена настолько жёстко, но всё-таки выдвигает сильный тезис о том, что Москва поддерживала националистические интерпретации в собственных политических целях, а Ленинград поощрял более объективный подход и критиковал националистическую разбивку исторических событий, фигур и процессов. Например, Иосиф Орбели, работая в должности директора Ленинградского отделения Института востоковедения, возродил школу Бартольда и востоковедов XIX века.

Работа Бустанова выигрывает от его знакомства с академическими светилами послевоенного периода, прежде всего с покойным Сергеем Кляшторным (1928–2014). Бустанов подкрепляет свой тезис о дихотомии националистической и регионалистской школ, показывая их различные подходы к источникам. Например, националистические нарративы демонстрируют зависимость от русского языка и то, что «создание национальных историй перешло из рук [интеллигенции коренных народов] к большим академическим коллективам» (с. 76). Это контрастирует с регионалистскими нарративами Бартольда и впоследствии Кляшторного.

В последней главе представлена историография современного Казахстана на основе персонального подхода к её авторам, таким как Сапар Ибрагимов, Вениамин Юдин и Клавдия Пищулина, и к их научным учреждениям. Говоря конкретнее, Бустанов прослеживает процесс изменения точек зрения авторов на средневековую историю казахов. Он утверждает, что сдвиг в восприятии произошёл на почве неопределённости вокруг дискуссии между московской/националистической и ленинградской/регионалистской школами изучения казахской истории. Благодаря личному знакомству с Кляшторным Бустанову удалось наполнить эту главу не только анализом текстов, но и антропологическими характеристиками некоторых деятелей, таких как Бегеджан Сулейменов с его попытками вывести генеалогические исследования на передний край науки. Судьба подобных проектов находилась в руках институтских руководителей, распределявших скудные государственные бюджеты. Особый интерес для историков Казахстана представляет хроника взлётов и падений вышеупомянутого проекта публикации генеалогий-шежире (с. 118-125). Собирание семейных и родовых генеалогий началось в 1970-х гг. незаметно и без особой поддержки институтов, а затем столкнулось с сопротивлением с их стороны. Генеалогические проекты противоречили националистическому подходу к истории тем, что выявляли межнациональные брачные связи казахов с их соседями. Коротко говоря, государство обходило проблему неопределённости казахской родовой и племенной истории путём осторожного замалчивания (с. 120), а не собирания и сличения многочисленных родовых документов. Генеалогический проект ограничился локальными казахоязычными публикациями, незаметными для не владеющих языком москвичей, но также труднодоступными для учёных-регионалистов Ленинграда.

На наш взгляд, работа Бустанова весьма полезна тем, что наполняет жизнью образы историков Центральной Азии. Издатель и автор снабдили книгу полезным указателем, но библиография за пределами весьма подробных сносок отсутствует. Это ценный вклад в изучение советской историографии, русского ориентализма и широкого спектра теорий, стремящихся нюансировать подход к проблемам «Другого». Используя как частный пример советскую историографию казахского народа, Бустанов показал историю институциональных споров между Ленинградом и Москвой, повлиявших на создание националистической истории на руинах дореволюционной науки, отчасти сохранённых учёными Ленинграда.

Автор рецензии: Майкл Хэнкок-Пармер (Индианский университет).

Michael Hancock-Parmer. Soviet Orientalism and the creation of Central Asian Nations // Central Asian Survey, 2016, vol.35, #3, 464-470

1. Kemper, Michael, and Alfrid Bustanov, eds. Islamic Authority and the Russian Language: Studies on Texts from the North Caucasus, European Russia and Western Siberia. Amsterdam: Pegasus, 2012.

2. Bustanov, Alfrid. The Legacy of the Siberian Muslims