Оливье Руа. Крах политического ислама

Предисловие

Эта книга – не об  исламе вообще и не о месте политики в исламской культуре. Она посвящена современным исламистским движениям, то есть группам активистов, для которых ислам служит в той же мере политической идеологий, что и религией – а это само по себе разрыв с определённой традицией. В нашу эпоху, и особенно в последние десять лет, эти движения бросили вызов как Западу, так и существующим режимам на Ближнем Востоке.

Служит ли современный политический ислам альтернативой для мусульманских обществ? Этому вопросу посвящены нижеследующие страницы.

Обсуждать отношения между исламом и политикой так, как если бы существовал один вечный и неизменный ислам, кажется мне интеллектуально нечестным и исторически ошибочным. В этом я расхожусь как с преобладающим среди исламских интеллектуалов дискурсом, так и с его зеркальным отражением, что до сих пор доминирует у западных исламоведов, а именно, с тем, что я называю ориентализмом. Это восприятие ислама и мусульманских обществ как единой глобальной и вневременной культурной системы. Нет, я не отрицаю четырнадцати веков примечательного постоянства в догматике, религиозной практике и мировоззрении. Но эти века знали множество сложных политических практик, и мусульманские общества отличались разнообразием с точки зрения социологии. Мы также часто забываем, что среди мусульманских интеллектуалов существует широкое разнообразие мнений относительно корректных политических и социальных импликаций коранического послания. Западные ориенталисты, однако, зачастую игнорируют это разнообразие, решая за мусульман, каков истинный смысл Корана, или принимая мнение одной из исламских школ как единственное.

Я ограничил область исследования исламистами – не рассматривая другие понимания ислама и не занимаясь текстами Корана и Сунны – из-за их серьёзного влияния на современный мир: я описываю ислам таким, каким его видят исламисты. Таким образом, когда я говорю об исламской политике или экономике, я говорю не о мусульманском обществе вообще, а о теориях и практиках современных исламских политических движений. Я использую термин «мусульманский» для обозначения фактического положения дел («мусульманское государство» – это государство, где мусульмане составляют большинство; «мусульманский интеллектуал» – это интеллектуал-мусульманин по происхождению и культуре), а термин «исламский» – для обозначения желаемого результата («исламское государство» – это государство, чья легитимность основана на исламе; «исламский интеллектуал» – это тот, кто сознательно конструирует свои теории внутри концептуальных рамок ислама).

Сводить все проблемы современного мусульманского мира – от легитимности существующих государств до интеграции рабочих-иммигрантов – к остаточным эффектам исламской культуры, по-моему, тавтологично. Я имею в виду, что накладывая рамку культуралистских интерпретаций на современный Ближний Восток, мы в конце концов увидим лишь ту реальность, что детерминирована этой рамкой. Это, в частности, касается того, что я называю «исламским политическим воображением», и что проявляется в таких общих утверждениях как «в исламе политика не отделена от религии». Конечно, это политическое воображение следует принимать всерьёз в том смысле, что оно проникает повсеместно и придаёт структуру как дискурсу вождей, так и протесту подданных. Но оно ничего не объясняет по существу и на деле маскирует историческую прерывность: импорт новых типов государства, рождение новых социальных классов и пришествие современных идеологий.

Начиная с 1930-х гг. Хасан аль-Банна, основатель движения «Братьев Мусульман» в Египте , и Абуль-Ала Маудуди, основатель индо-пакистанской партии «Джамаат-и Ислами» (обе организации запрещены в РФ — прим.ред.), создали новое интеллектуальное течение, которое призывало к дефиниции ислама прежде всего как политической системы соответственно основным идеологиям двадцатого века. Но они легитимизировали этот новый взгляд через тему «возвращения» – возвращения к текстам и изначальному духу первой общины верующих. Мы, таким образом, собираемся исследовать историческую актуальность движения, которое само отрицает свою историчность. В соответствии с общепризнанной терминологией я буду называть «исламизмом» современное движение, понимающее ислам как политическую идеологию.

Чем для нас интересно это движение? Новизной, влиянием на Запад – который на десять лет был парализован «исламской угрозой» – и наконец, своим крахом: за исключением иранской революции, исламизм не привёл к заметному изменению политического ландшафта Ближнего Востока. Политический ислам не прошёл испытания властью. В начале 1990-х режимы 1980-х всё ещё стоят у власти, а война в Заливе привела к установлению американской гегемонии. Не странно ли, что исламская угроза проявляется только в войнах с другими мусульманами (Иран-Ирак) или Советским Союзом (Афганистан) и принесла меньше жертв террора, чем банда Баадера-Майнхоф, «Красные бригады», Ирландская Республиканская Армия или баскские сепаратисты из ЭТА – их малые группы дольше присутствовали в европейском политическом ландшафте, чем «Хезболла» и другие джихадистские движения.

Не то чтобы исламизм уходил с политической сцены. Напротив, от Пакистана до Алжира он распространяется, входит в повседневную жизнь, интегрируется в политику, оставляет след в  моральных нормах и конфликтах. Возможно, исламисты придут к власти в Алжире. Но исламизм потерял свой первоначальный импульс. Он «социал-демократизировался». Он больше не предлагает модель иного общества или лучшего будущего. В наше время любая политическая победа исламистов в мусульманской стране принесёт лишь поверхностные изменения в обычаях и законах. Исламизм трансформировался в разновидность неофундаментализма, озабоченного исключительно реставрацией мусульманского права, шариата, и не изобретающего новых политических форм. Это означает, что он обречён служить простым прикрытием для политической логики, которая его же и избегает – логики, за которой стоят традиционные этнические, племенные или общинные группы; а они всегда готовы изменить свой легитимизирущий дискурс, скрытый за фасадом новых социальных категорий и режимов. Что касается «исламской экономики», то это чистая риторика, маскирующая или государственный социализм «третьего мира» (Иран при Хомейни), или экономический либерализм, нацеленный скорее на спекуляцию, чем на производство.

Почему исламизм не достиг успеха? Его крах – в первую очередь крах интеллектуальный. Исламская мысль изначально основана на предпосылке, разрушающей её собственные инновативные элементы. С одной стороны, логически рассуждая, существование исламского политического общества – необходимое условие для достижения верующим совершенной праведности; но с другой стороны, такое общество функционирует только благодаря праведности его членов, начиная с руководителей. Короче говоря, развитие исламской мысли, политической по преимуществу, приводит к саморазложению самых базовых компонентов политики (институций, авторитетов, независимости от сферы частной жизни). Эта мысль воспринимает их как простые инструменты повышения моральных стандартов, и тем самым возвращается иным путём к традиционным воззрениям улемов и реформистов. В глазах этих последних достаточно мусульманам быть благочестивыми, чтобы общество стало справедливым и исламским.

Во-вторых, исламизм проиграл исторически. Новое общество не сложилось ни в Иране, ни в освобождённом Афганистане. Крах исламизма не означает, что партии типа алжирской ISF (Исламский Фронт Спасения) не могут прийти к власти – он означает лишь то, что они не изобретут нового общества. После революции воцарится моральный порядок. Для богатых стран моделью исламского государства служит Саудовская Аравия (бюджетные доходы плюс шариат), для бедных – Пакистан, Судан и завтрашний Алжир (безработица плюс шариат).

Политический ислам – больше не геостратегический фактор; это не более чем социологический феномен. По всему мусульманскому миру национальные государства без труда справляются с призывами исламистов к единству и к перековке исламской общины. Верно, что противоречия между Севером и Югом ещё долго будут жить, питая недовольство, которое легко может привести людей под знамёна ислама. Но исламская революция уже позади.

Тем не менее, кризис всё ещё длится. Его корни – в слабой легитимности режимов и государств, и даже самой идеи нации. Он проявляется в живучести автократических режимов и во влиянии племенной, этнической и религиозной сегментации. Он неразрывно связан с ростом населения, обнищанием среднего класса, безработицей образованных людей, растущей массой горожан, слабо интегрированных в городскую жизнь. Кризис – это также проблема моделей: секуляризма, марксизма, национализма. Отсюда и популярность иллюзии «возвращения к исламу».

Но кризис государственности в мусульманских странах – не плод исламской политической культуры. Повсюду от Заира до Филиппин мы видим патримониализм (слияние публичного и частного секторов), сегментацию, слабую потребность в демократии, отсутствие интеграции общества в логику государства. Это симптомы кризиса государственности во всех странах третьего мира. Ислам – не «причина». Может ли он служить лекарством? Я полагаю, что исламистское движение закрыло эту возможность: и революция, и исламское государство провалились. Осталась только риторика.

В последующих главах я вначале исследую социологию исламистского движения и его концептуальную матрицу. Судя по всему, исламистская идеология с её одержимостью государством тесно связана с приниженным статусом современной интеллигенции. Затем я прослежу дрейф политического исламизма в сторону более консервативного неофундаментализма, в котором этическая модель берёт верх над политической философией. Далее я дам обзор группы современных исламистских организаций и покажу, что вопреки идеологической близости эти группы не складываются ни в какой исламистский интернационал. Напротив, логика государств доминирует на геостратегической шахматной доске Ближнего Востока. Наконец, я рассмотрю два конкретных случая: Афганистан как пример того, что идеология джихада и исламизм не смогли преодолеть традиционную сегментацию, и Иран, где революция была настолько же исламской, насколько и типичной для всего третьего мира. Хотя иранский революционный проект, единственный из всех, добился успеха, Иран немедленно самозамкнулся в шиитском гетто и в настоящее время возвращается к консервативной “саудитской” модели общества.

Оливье Руа

Перевод осуществлен по изданию Olivier Roy. The Failure of Political Islam. 1994, Harvard University Press.