Иранизированный мир в эпоху империй: исламские учёные и сети обмена в Центральной Азии в 1747-1917 гг.

Обзор диссертации Джеймса Р. Пикетта «Иранизированный мир в эпоху империй: исламские учёные и сети обмена в Центральной Азии в 1747-1917 гг.» (James Robert Pickett, The Persianate Sphere during the Age of Empires: Islamic Scholars and Networks of Exchange in Central Asia, 1747-1917, Princeton University, 2015).

Nota Bene от редакции «Исламовед.ру»: Термин «Persianate» здесь переведен как «иранизированный», мы понимаем, что это вопрос дискуссионный. Термин примерно означает «зона влияния Ирана/Персии и персидской культуры», однако точного перевода, с которым бы соглашались все ученые, на данный момент нет.

Если верить местной исторической традиции, то Бухара, «Обитель знаний», была в XIX веке едва ли не центром мира. Здесь находились лучшие высшие учебные заведения, самые почитаемые останки святых и пророков, таких как Иов, и учёные, не имевшие равных в исламском мире. В некотором смысле в этих претензиях нет ничего удивительного: это типичное проявление персидской традиции шовинистической местной историографии, идущей по меньшей мере с XI века. Но бухарские пропагандисты имели некоторые основания для своих утверждений. Бухара выделялась среди других городов, пусть не как центр мира, но как центр своего собственного мира – интеллектуальной сферы, гораздо более обширной, чем зона её политического влияния.

В своей обширной по охвату диссертации 2015 года Джеймс Пикетт задаётся несколькими взаимосвязанными вопросами о сфере бухарского влияния в XIX веке, и эти вопросы уводят его в глубь времен вплоть до парфянской эпохи и охватывают пространство от Дели до Казани. Бухара была центром, но чего именно? Как её сфера влияния была связана с окружающими регионами иранизированного мира? Как возникла и как распространялась эта система центральности? Что за люди поддерживали её, и каковы были их ценности? Для ответов на эти вопросы Пикетт анализирует множество рукописных источников, включая хроники, биографические словари, агиографические тексты и местные истории в сочетании с джунгами (правовыми сборниками), фетвами и правовыми комментариями. При этом он переинтерпретирует время и место, которое обычно считается застойным и тёмным, как «мир высокой иранизированной культуры» на пике развития.

Пикетт начинает с самого запутанного вопроса из всех: каково происхождение иранизированного мира? Если Бухара служила центром одного из «малых иранизированных миров» (с. 149), то её культурное наследие необходимо в первую очередь изучать как часть большого иранизированного мира. Сегодня широко признано, что иранская «культурная ориентация» (по словам Маршалла Ходжсона) объединяла исламские общества от Анатолии до Индии на протяжении значительной части новой истории. Пикетт отвечает на вопрос о том, какие именно иранцы передали культурное наследие иранизированному миру, и какими путями это наследие дошло до Бухары. Во введении Пикетт работает в основном со вторичными источниками, систематизируя научные данные по древней и средневековой Персии. Если в сильном упрощении изложить его сложную (и предварительную) гипотезу, то гибкий элитный класс парфянского происхождения, трансформируя себя, продолжал своё существование в сасанидский и исламский периоды, привнося большую часть персидского элемента в персо-исламскую культуру.

Далее Пикетт переходит к вопросу периодизации и предлагает полностью пересмотреть принятую схему периодизации новой истории Центральной Азии. Прежние историки начинали этот период с возвращения Чингисидов в 1500 г., за которым последовала фрагментация старой чагатайской территории на три ханства – Бухару, Коканд и Хиву. Вместо этого Пикетт выдвигает идею «очень долгого XIX века», начавшегося с войн Надир-шаха Афшара (ум. 1747) и закончившегося установлением советской власти в 1917 г. Завоевания Надир-шаха в Афганистане и Центральной Азии, как пишет Пикетт, перестроили политический ландшафт, подобно тому как вторжение Александра Великого трансформировало тот же регион двумя тысячелетиями раньше. С этого времени Центральная Азия стала территорией конкурирующих городов-государств. И Пикетт убедительно показывает, что было бы ошибкой ограничивать список этих городов-государств Бухарой, Кокандом и Хивой. Слишком абстрактные, схематичные понятия о суверенитете заставили преувеличить влияние этих трёх ханств и вычеркнуть из истории другие политии. Чтобы увидеть «постоянно меняющееся переплетение лояльностей», как пишет Пикетт, необходимо вернуть в нарратив такие города-государства как Шахрисабз и Кундуз. Более того, фундаментальные структуры системы городов-государств существовали и после их перехода под русский протекторат в конце XIX века, в связи с чем периодизация Пикетта растягивается до установления советской власти.

Все «афшаридские государства-преемники» (с. 53) изначально имели более или менее одинаковый статус, но к XIX веку Бухара стала доминировать, по крайней мере в культурном отношении. Причиной были инвестиции в образовательные институты и религиозные структуры в намного большем масштабе, чем у конкурентов Бухары. Расширение образовательной инфраструктуры привлекло в Бухару десятки тысяч учёных. Некоторые представители этих образованных элит прославляли город в своих местных историях, что ещё более увеличивало его известность. Ради этого они привязывали сакральный ландшафт Бухары как к персидской эпической истории, так и к исламской священной истории.

Конечно, такой подход был распространён во всём иранизированном мире, но Пикетт показывает, что в Бухаре он имел особый успех. Он картографирует влияние города с помощью биографических словарей, прослеживая географическое происхождение бухарской интеллектуальной элиты в основном из Ферганы, южного Туркестана, горных регионов и, конечно, самого Бухарского ханства. Эта «негосударственная трансрегиональная сеть» (с. 149) была одним из «малых иранизированных миров», наряду с османским, индийским и собственно иранским. Другие переходные зоны, включая китайский Туркестан и российский Татарстан, согласно Пикетту, тоже ориентировались на Бухару.

Люди приезжали в Бухару за всеми видами знаний. Пикетт приводит примеры из биографических словарей о поэтах и каллиграфах, чтобы показать, насколько часто бухарские интеллектуалы претендовали на владение многими искусствами. Обязательная часть обучения в медресе включала изучение правовых, экзегетических и грамматических текстов, но бухарские интеллектуалы отличались тем, что помимо этого занимались суфийским самосовершенствованием, оккультными науками, поэзией, астрологией и медициной. Пикетт критикует учёных, которые делят образованное сообщество Центральной Азии на чётко разграниченные группы, например, суфиев и юристов. Он доказывает, что одни и те же люди выступали в разных ролях, когда писали в разных жанрах. Суфий и юрист, поэт и врач, маг и писец часто был одним и тем же человеком, членом группы, которую Пикетт называет «иранизированными интеллектуалами высшего ранга» (с. 176).

Сильное взаимопересечение интеллектуальных интересов особенно заметно в манускриптах джунг, персональных сборниках, которые обычно посвящены правовым прецедентам, но также включают суфийские стихи, заклинания и другие проявления всеядности умов в центре бухарской сферы влияния. Такие обширные интеллектуальные интересы связывали бухарские элиты «логически взаимно противоречащими нормами» (с. 265). Беспроблемное принятие интеллектуалами очевидных (по крайней мере для внешнего наблюдателя) противоречий полностью опровергает два устойчивых ориенталистских стереотипа о регионе: романтическое представление о гедонистическом Востоке и противоположный образ строгого спиритуалистского фанатизма.

Всё это разворачивалось в политической обстановке, для которой была характерна взаимная зависимость интеллектуальной элиты и военно-политического класса – грубо говоря, иранизированных учёных и тюркской знати воинского происхождения. Несомненно, две группы пересекались, особенно когда тюркские элитарии стремились получить иранское образование. Но Пикетт представляет их отношения как в основном транзакционные. Политическая элита получала легитимность от интеллектуальной страты, а интеллектуалы получали институциональную поддержку от правителей. Потенциальные выгоды были огромны, особенно для тех учёных, которым удавалось положить начало учёным династиям – патрицианским семьям, которые Пикетт искусно прослеживает по рукописным источникам. Но и опасности были велики, и Пикетт убедительно рассказывает историю защиты интеллектуалами своей интерпретативной свободы в качестве арбитров ислама.

Одна из самых неожиданных и интересных идей, по крайней мере на наш взгляд, представлена в кратком эпилоге. Пикетт оспаривает значимую преемственность между описанным в диссертации «малым иранизированным миром» и центральноазиатским обществом советского периода. Это необычно, поскольку работа Пикетта посвящена в основном периоду до присоединения к России. Специалисты по Центральной Азии ХХ века обычно предполагают резкий разрыв между премодерными и модерными социальными формами, а специалисты по более ранним периодам, напротив, чаще видят преемственность. Картина разрыва у Пикетта не соответствует этой закономерности. Эта альтернативная точка зрения учёного, хорошо знакомого с рукописными источниками и много ездившего по современной Центральной Азии, обладает высокой ценностью.

Сильная сторона этого исследования – его амбициозность. Пикетт, как и его персонажи – бухарские интеллектуалы, демонстрирует широту интересов и разнообразие навыков. Он показывает, что политическая и культурная история связаны так же неразрывно, как судебные решения и суфийские стихи в джунгах кадиев. Это достигнуто путём чтения огромного числа разнообразных первичных источников, разбросанных по Евразии. На основе культурной истории бухарской образованной элиты Пикетт разработал нечто большее – переоценку политической, социальной и интеллектуальной истории Центральной Азии нового времени.

Райан Там, доцент исторического факультета Университета Лойолы, Новый Орлеан

Перевод с английского. Оригинал на dissertationreviews.org.