А. В. Сагадеев. Мирсаит Султан-Галиев и идеология национально-освободительного движения

Продолжаем дискуссию про известного татарского политического деятеля Мирсаита Султан-Галеева. Предыдущая статья — Идея мусульманского национал-коммунизма: Мирсаид Султан-Галиев.

В этот раз мы предлагаем ознакомиться с замечательным трудом большого ученого, исламоведа Артура Сагадеева «Мирсаит Султан-Галиев и идеология национально-освободительного движения. Научно-аналитический обзор». Несмотря на то, что она издана ИНИОН еще АН СССР в 1990 году, ее значимость сложно переоценить. Текст монографии воспроизводится по частям, без приложения, которое включает некоторые статьи М. Султан-Галиева в сокращенном виде, так как в настоящее время все эти статьи перепечатаны и доступны в полном виде. Список литературы дается целиком после каждый части. Иллюстрация — из каталога «Плакат Советского Востока», опубликованном Издательским домом Марджани.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В эпоху гласности время особенно быстротечно. Но ускорение его, к сожалению, не для всех одинаково. Уже в перестроечную пору были сказаны слова: «Для молодого мусульманина-интеллектуала сегодня вновь открыть Султан-Галиева труднее, чем для русского диссидента открыть Бердяева и Троцкого» (18, с. 256). Прошло четыре года – Троцкого публикуют, Бердяев для нынешней молодежи, что Николай Островский – для вчерашней, а Мирсаит Султан-Галиев не только недоступен по-прежнему, но и отделен от нас занавесом молчания. О Бердяеве и Троцком можно было хоть что-то узнать по работам того жанра, который Султан-Галиев называл противопропагандой. О Султан-Галиеве же нельзя найти в центральной печати даже ругательной статьи (даже в БСЭ, ни в последнем издании, ни в предпоследнем), и если не о нем самом, то хоть о явлении или о том, что выдавалось за социальное явление, эпонимом которого он оказался – о «султангалиевщине».

Допускаю, как мыслитель он уступает Бердяеву, как политик – Троцкому. И то сказать, ведь для активной теоретической и практической деятельности судьба отпустила ему всего 6 лет. А до этого учительствовал, работал библиотекарем, переводил Л. Н. Толстого. Но ведь и за эти 6 лет сделано столько, что имя его гремит на трех континентах и в наши дни. О нем пишут статьи, книги, алжирский писатель посвятил ему роман, который вышел в свет в парижском издательстве «Синдбад» пять лет назад (27). Его называют отцом революции «третьего мира», предтечей всей освободительной мысли угнетенных народов Востока.

Так почему же мы не проявили к Султан-Галиеву внимания хоть в сотую долю того, которое ему уделяют во Франции или Египте? Мы слишком ленивы, нелюбопытны? Нет, хуже. Мы еще во многом остались такими, какими нас хотел видать человек, заставивший замолчать Султан-Галиева в июне 1923 года. Если сталинизм – это цепь политических преступлений, и если история преступлений начинается с момента, когда появляется первая жертва преступника, то будущая хронологически построенная антисталиниана должна открыться страницей с именем Султан-Галиева. Именно тогда, по свидетельству еще одной жертвы Сталина – Каменева (вместе с Зиновьевым и Троцким – соучастника преступления, совершенного над Султан-Галиевым), Иосифу Виссарионовичу вдруг понравился вкус крови (11, с. 170). Султан-Галиев стал первой жертвой будущего вождя всех времен и народов, – об этом говорят биографы и Сталина, и Султан-Галиева.

В научно-аналитическом обзоре о Султан-Галиеве я пытался, опираясь исключительно на новые исследования, аккумулировавшие, естественно, все, что было высказано по данному предмету в предшествующих публикациях, постараться отслоить от политического портрета Султан-Галиева напластования мифологем. При этом был использован тот круг первоисточников, прежде всего статей самого Султан-Галиева, который имеется в распоряжения западных исследователей. А располагают они следующими статьями революционера (на русском языке или в переводе): «Социальная революция и Восток», «Батум и Армения», «Восемьдесят влиятельных принцев, султанов и потентатов», «К объявлению Азербайджанской Советской Республики», «Методы антирелигиозной пропаганды среди мусульман», «Мустафа Субхи и его работа», «Относительно периодической литературы на турецких наречиях», «Положение Турции в последнее время», «Татарская Автономная Республика», «Татары и Октябрьская революция».

Привлеченная для анализа литература может быть разделена на три разряда. К одному разряду относятся работы, продолжающие традиции разоблачения «султангалиевщины» 20-х и 30-х годов. Это статья М. Абдуллина и С. Батыева «Султангалиевщина и ее буржуазные защитники», опубликованная на татарском языке (1), а затем в переводе на русский включенная в их книгу «Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы» (2), а также статья М. Абдуллина «Октябрьская революция в Татарстане и ее фальсификаторы» (3) и «История Коммунистической партии Советского Союза» (5). Как явствует из названий работ М. Абдуллина и С. Батыева, в них содержится критика не только взглядов и деятельности Султан-Галиева, но и работ зарубежных авторов, в первую очередь – А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, которые, по их мнению, встают на защиту Султан-Галиева, доказывая, что тот был не антикоммунистом, а коммунистом. Из последней работы этих двух западных авторов известно, что они знакомы с означенной критикой в их адрес, но ответа на нее не дают. Может, им нечем ответить, а может, считают это делать ниже своего достоинства. Пусть рассудит читатель сам.

Для ориентации читателю было бы полезно знать общую интенцию работ данного разряда в оценке воззрений и деятельности Султан-Галиева и тех руководящих деятелей в восточных республиках и областях Советского государства, которых их авторы именуют султангалиевцами. Наиболее краткая оценка содержится в «Истории Коммунистической партии Советского Союза»: «Бывший член коллегии Наркомнаца Султан-Галиев и его сторонники в Татарии, Башкирии, Крыму, Туркестане вели работу по созданию пантюркистской националистической организации. Проповедуя примат национальной борьбы над классовой, они отрицали классовое расслоение среди тюркских народов, призывали к соглашению с мусульманским духовенством и тюркской буржуазией, клеветали на Советскую власть и политику партии в национальном вопросе. С целью создания единого фронта борьбы против Советской власти и Коминтерна Султан-Галиев предпринял попытку установить контакты с буржуазными деятелями Турции и Персии» (5, с. 282).

К другому разряду относятся исследования западных авторов, среди них прежде всего труды ныне покойного А. Беннигсена, написанные им в сотрудничестве с Ш. Лемерсье-Келькеже, С. Уимбашом или самостоятельно (15, 16, 17, 18, 19, 20, 21). Следует отметить, что эти работы часто повторяют друг друга, иногда текстуально. Их авторы, исходя во многом из антисултангалиевских публикаций 20-х 30-х годов, нередко поступаются принципами объективности, требующими в любых спорных случаях отдавать предпочтение первоисточникам, каковыми в данном случае выступают работы самого Султан-Галиева, и стремятся создать концепцию, а скорее схему «мусульманского национального коммунизма», за теоретика и основоположника которого они хотят выдать Султан-Галиева. Эта концепция состоит в следующем.

«Национальный коммунизм был прежде всего планом национального освобождения. Его сторонники действительно игнорировали большинство формул ортодоксального марксизма – классовую борьбу, верховенство промышленного пролетариата, интернационализм – и взамен сосредоточивали внимание на его (национального коммунизма. – А. С.) сущности – на том, что близко время, когда угнетенные нации мира воспрянут и скинут своих угнетателей, окружат их или подчинят новой революционной динамике. Нация занимала в теориях национальных коммунистов центральное место, но эти мусульмане считали себя, тем не менее, настоящими марксистами. Быть угнетенными, полагали они, – это значит быть пролетариями. За всем этим крылась их теория «пролетарских наций». Марксизм, чтобы стать значимым, по их утверждению, должен пустить корни в отдельных нациях, и национальная революция должна предшествовать социальной революции и классовой борьбе. На самом же деле последняя должна была быть отложена на неопределенное время. Людьми революции предстояло быть скорее крестьянам и буржуазии, чем промышленному пролетариату, а логической средой для борьбы могла бы быть скорее деревня, нежели город. Наконец, мусульманские национальные коммунисты были убеждены, что мусульманская культура и образ жизни, с одной стороны, и марксизм – с другой, не являются по определению несовместимыми идеологиями. Напротив того, они могут сосуществовать и даже дополнять друг друга» (21, с. 20).

К данному разряду исследований примыкают работы, преимущественно египетских авторов, в которых я видел примеры попыток приспособления идей Султан-Галиева или воззрений, только приписываемых ему, к идеологической ситуации, характерной для нынешнего мусульманского Востока.

Наконец, к третьему разряду принадлежат всего две статьи, из коих одна принадлежит И. Тагирову и посвящена объективному освещению жизненного пути и деятельности Султан-Галиева (в статье вводятся в научный оборот материалы из Партархива при Институте марксизма-ленинизма и Архива Татарского обкома КПСС) (11), а другая написана А. В. Антоновым-Овсеенко и представляет собой хронику сталинских злодеяний, интересную нам честным и эмоционально насыщенным описанием Четвертого совещания ЦК РКП(б) с участием актива национальных республик и областей (4). Направление мыслей, установки этих авторов совпадают с моими.

Читатель может сам принять участие в установлении объективной истины, познакомившись в приложении с достаточно полными рефератами некоторых статей Султан-Галиева, опубликованных на рубеже 20-х годов в органе Наркомнаца журнале «Жизнь национальностей». Эти статьи изданы на языке оригинала в Оксфорде в 1984 г. (26).

СУЛТАН-ГАЛИЕВ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

Мирсаит (Мир-Саид) Султан-Галиев родился в 1892 г. в татарском селе Кырмыскалы, одном из волостных центров Уфимской губернии, в семье учителя. Получив первоначальное образование в сельской школе, Мирсаит отправляется в Казань, где учится в педагогическом училище, а затем работает учителем, библиотекарем, выступает в татарской периодической печати. «О казанском периоде его жизни, – пишет И. Тагиров, – мы знаем очень мало, однако известно, что волна первой буржуазно-демократической революции поставила его в ряды борцов за свободу» (11, с. 163). По словам анонимного автора предисловия к сборнику статей Султан-Галиева, изданному в Оксфорде в 1985 г., он «принимает активное участие в студенческом революционном движении «Ислах». Это был его первый контакт с левым крылом мусульманского реформаторства, и он оставил определенный отпечаток на его политических убеждениях» (26, с. 6).

После поражения революция 1905 года Султан-Галиев, как и многие другие татарские революционеры, переезжает в Баку. Здесь он также работает учителем и библиотекарем, выступает в местной и татарской печати, продолжает революционную деятельность в тесном контакте с азербайджанскими борцами за национальное освобождение. Его революционная деятельность в Баку получает высокую оценку Наримана Нариманова.

В мае 1917 г. мы находим Султан-Галиева в Москве участвующим в работе Всероссийского мусульманского съезда и избранного им Всероссийского мусульманского совета. В июле того же года он возвращается в Казань, сближается там с Муллануром Вахитовым, вместе с ним участвует в создании Мусульманского социалистического комитета (MCK), политическая программа которого совпадала с программой большевиков и требовала: 1) передачи всей власти Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов; 2) немедленной передачи всей земли крестьянам; 3) роспуска думы и губернского совета; 4) денонсации всех договоров, заключенных с союзниками прежним правительством; 5) скорейшего прекращения войны (19, с.76). В ноябре 1917 г. он вступает в партию большевиков.

По мнению А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, в промежуток времени между падением правительства Керенского и началом гражданской войны Султан-Галиев задумал создание автономной мусульманской коммунистической организации. «Вполне вероятно, – пишут они, – хотя мы и не имеем на этот счет определенных данных, что его доктрина о национальном коммунизме была уже задумана по крайней мере в общих чертах» (18, с. 99). То, что он тогда хотел, резюмируется в формуле – «воспользоваться анархией, в пучину которой скатилась Россия, и тем, что большевикам во что бы то ни стало необходимы союзники для неизбежной в будущем борьбы, дабы вырвать у руководителей новой России, в первую очередь у Сталина, уступки, как теоретические, так и практические» (18, с.100). К мнению о том, что, сближаясь с большевиками, Султан-Галиев руководствовался не столько идеологическими, сколько прагматическими соображениями, склоняется и автор упомянутого предисловия (26).

Более категоричны суждения на этот счет у М. Абдуллина и С. Батыева. «Известно, – пишут они о Султан-Галиеве, – что этот человек, которого буржуазная пропаганда причисляет без всяких на то оснований к «мусульманским национальным коммунистам», был весьма далек от коммунизма» (2, с.73); «… Султан-Галиев пытался замаскировать свои националистические рассуждения с помощью марксистской фразеологии… Вступив в Коммунистическую партию, Султан-Галиев «перекрасился» лишь снаружи. Марксистом он не стал. Глубоко верную характеристику ему дал выдающийся деятель нашей партии С. Орджоникидзе, который в 1923 г. указывал: «… Участие того или иного мусульманского интеллигента в борьбе против реакции… ничего еще не доказывает. Это не значит быть коммунистом. Это значит быть только попутчиком нашим» (2, с.125).

Ни предложение об инструментализации Султан-Галиевым большевизма с чисто националистическими целями или с целью осуществления уже разработанной вчерне концепции национального коммунизма, ни категорическое утверждение о том, что он вступил в большевистскую партию, чтобы прикрыть свою буржуазно-националистическую сущность коммунистической фразеологией, какими-либо объективными данными не подкрепляются. Авторы книги о Султан-Галиеве как отце революции «третьего мира» националистическую ориентацию Султан-Галиева связывают с его деятельностью в Мусульманском социалистическом комитете. Русские большевики, по их мнению, хотели использовать МСК «в качестве союзника и некоей школы марксизма, призванной «большевизировать» прогрессивную татарскую интеллигенцию. Но произошло нечто противоположное: для большей части руководителей его и членов Комитет стал школой национализма» (18, с.71).

Это рассуждение о «школе национализма» М. Абдуллин и С. Батыев считают попыткой «оправдания антикоммунистической и антисоветской деятельности» Султан-Галиева (2, с. 73). В действительности, утверждают они, несмотря на «отдельные ошибки», допускавшиеся его руководителями, МСК нельзя относить к числу националистических организаций. «Во-первых, целью МСК было распространение идей социализма на родном языке среди татарских трудящихся, но отнюдь не отделение и не противопоставление их трудящимся других наций. Это была национальная, но не националистическая организация. Вся ее деятельность была проникнута духом братства и сотрудничества рабочих независимо от их национальной принадлежности… Во-вторых, как идеология, так и политика МСК были в корне противоположны идеологии и политике татарской буржуазии и ее прислужников… МСК во главе с М. Вахитовым вел непримиримую борьбу против татарских националистов, разоблачая лицемерный характер их заявлений о мнимом «братстве» всех мусульман» (2, с. 72).

Но если МСК не был «школой национализма», то почему Султан-Галиев, в отличие от своего единомышленника и сотоварища по этому комитету М. Вахитова, с которым он вступал в 1917 г. в РКП(б), оказался не последовательным коммунистом, а лишь «перекрасившимся» националистом? Ответа на вопрос у М. Абдуллина и С. Батыева нет. Все их инвективы против этого «крайнего националиста» представляют собой проекцию на его политический портрет 1917 г. ярлыков, «заработанных» им в драматический для него 1923 г., или черт, приписывавшихся с того же года так называемой «султангалиевщине».

М. Абдуллин и С. Батыев утверждают, что Султан-Галиев отвергал «факт классовой дифференциации среди татар» (2, с. 125). Аргументируя это утверждение, они пишут: «По его мнению, усиленная классовая дифференциация у татар началась лишь… в 1918 г. Тем самым Султан-Галиев игнорировал факт наличия у татар пролетариата и буржуазии и классовой борьбы между ними» (2, с.124). Подлинный текст Султан-Галиева, из которого вырваны приведенные выше слова, гласит: «С момента ликвидации этих органов (т. е. ликвидации татарским пролетариатом политических органов татарской буржуазии в ходе ожесточенной классовой борьбы. – А. С.) в политической жизни татар наступает новая эра – период усиленной классовой дифференциации. Работа эта происходит в двух направлениях: классового расслоения татарской деревни и втягивания трудовых их масс в Красную Армию. Первую задачу взяли на себя мусульманские (татарские и татаро-башкирские) комиссариаты, а вторую – Центральная (татарская) военная коллегия при Наркомвоене» (26, с. 36). Как мы видим, речь здесь идет не о социальных процессах, не о формировании пролетариата и буржуазии, а всего лишь о политической работе в татарской деревне мусульманских комиссариатов и Центральной военной коллегии по углублению классового самосознания деревенской бедноты и ее привлечению в Красную Армию. Период усиленной классовой дифференциации в политической жизни татар означает период, когда в условиях гражданской войны татарские крестьяне должны были четко определяться, за кого они – за «белых» или за «красных», дифференцироваться как класс не только в «себе», но и «для себя».

И. Тагиров, основываясь на выступлениях Султан-Галиева в печати, утверждает, что он доказывал наличие среди своих соотечественников не только классовых различий, но и классовых антагонизмов. «Все его статьи, написанные в тот период, посвящены вопросам классовой борьбы среди татар и направлены на разоблачение измышлений о том, что татары – единый народ, не знающий классов» (11, с. 164). Неудивительно, что революционера, примкнувшего к марксизму, националисты представляли как клеврета большевиков, продавшего нацию, как врага нации. На эти наветы он отвечал со страниц газеты «Кояш», что к большевикам его привлекло не желание «лизоблюдничать», а «пламя любви к своему народу». «Я не иду к ним, чтобы продавать свою нацию, чтобы «пить ее кровь», – нет, нет!» (11, с.164). Эти высказывания Султан-Галиева приводятся также А. Беннигсеном и Ш. Лемерсье-Келькеже – как свидетельство того, что он «прекрасно отдавал себе отчет в важности шага, который он предпринял, вступая в Российскую коммунистическую партию», и что ввиду этого ему приходилось оправдываться перед своими «соотечественниками-мусульманами» (18, с.101).

В дни Октябрьской революции в Казани Султан-Галиев был все время с Вахитовым, ведя организационную работу среди татарских трудящихся и революционных солдат. Позже, вспоминая об октябрьских событиях в Казани, он будет давать высокую оценку роли, которую сыграли в них татарские рабочие и солдаты. «Этот факт особенно хочется подчеркнуть, – пишет И. Тагиров, – так как впоследствии ему инкриминировались высказывания, что будто бы татары не внесли в революцию никакого вклада, не участвовали в ней» (11, с. 164). Одним из таких высказываний могла бы служить фраза в конце уже цитировавшейся выше статьи «Татары и Октябрьская революция»: «Подводя итоги четырехлетней годовщины Октябрьской революции и участия в ней татар, мы должны сказать, что татарские рабочие массы и татарская беднота не участвовали в революции, но способствовали ее распространению в странах Востока» (26, с. 40). Но использовать эту цитату для обвинения Султан-Галиева в отрицании участия татар в Октябрьской революции было бы в высшей степени некорректно, так как их участию в ней как раз и посвящена вся эта статья (да и в приведенной фразе говорится об итогах «участия» в революции татар, а не «неучастия»). Автор статьи, видимо, хотел подчеркнуть, что татарские рабочие и беднота призваны сыграть неизмеримо большую роль в распространении социальной революции на Восток сравнительно с той, которую они сыграли в дни Октябрьского переворота в Петрограде.

В октябре 1917 г. был организован Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац), во главе которого встал И. В. Сталин. Для руководства мусульманской секцией Наркомнаца Сталин пригласил Султан-Галиева. В политической карьере последнего это был решающий поворот.

А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже связывают указанное назначение с тем «крайним либерализмом», который проявляли тогда большевики, кооптируя в коммунистическую партию мусульманских руководителей, «чей энтузиазм был сравним разве что с их незнанием марксизма». «Причина кооптации мусульманских националистов в партию станет, однако, ясна, если предположить, что с декабря 1917 г. московские руководители уже понимали: их победа оказалась слишком легкой, чтобы быть достаточно прочной, и им не миновать второго «раунда» с побежденными, но не разгромленными окончательно противниками» (17, с. 105). В этих условиях приходилось-де обращаться даже к националистам буржуазного или аристократического происхождения, которые одни только свободно владели русским языком, и надеяться на то, что «всепобеждающий динамизм марксизма-ленинизма» перевоспитает этих попутчиков и превратит в подлинных коммунистов. «В то время никто не мог предвидеть, что вопреки утверждениям Карла Маркса и всех пророков марксизма, включая самого Ленина, национализм, и особенно национализм мусульманский, обнаружит большую мобилизующую силу, чем коммунизм. Но не исключено также, что уже с 1918 года Сталин знал, что союз большевиков с мусульманами, даже примкнувшими к марксизму, может быть только временным и с необходимостью должен закончиться кровавой ликвидацией партнеров» (18, с.105).

Вскоре Сталин поручил Султан-Галиеву ознакомиться с обстановкой во всех регионах страны, населенных мусульманами, и тот совершил поездки в Западную Сибирь, Крым, Северный Кавказ, Туркестан и, возможно, Азербайджан. «К сожалению, – замечают А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, – подготовленные им отчеты остаются погребенными в архивах Народного комиссариата по делам национальностей и недоступны историкам – ни западным, ни советским. Но бесспорно то, что эти поездки позволили Султан-Галиеву составить себе представление о высокомерном и «колониалистском» поведении местных русских большевиков по отношению к мусульманам, презираемым и преследуемым и в качестве «верующих», и в качестве «непролетарских элементов» (18, с. 106).

Авторитет Султан-Галиева в Наркомнаце возрастал. Когда декретом Совнаркома от 15 февраля 1918 г. при этом наркомате была создана коллегия по идеологической работе во главе со Сталиным, Султан-Галиев был введен в ее состав. 19 января 1918 г. при Наркомнаце был учрежден Центральный комиссариат по делам мусульман внутренней России и Сибири (Муском); председателем его был назначен М. Вахитов, заместителями председателя – татарский писатель Г. Ибрагимов, левый эсер, представлявший Уфимскую губернию, и Ш. Манатов, башкирский левый социалист. С июня 1918 г. в качестве представителя РКП(б) в комиссариате работал Султан-Галиев. «Этот орган внес большой вклад в политизацию и «большевизацию» мусульманской общины России» (18, с. 107). Муском, проявлявший интерес к самым разным аспектам жизни мусульман России, включал в себя секции по труду, сельскому хозяйству, промышленности, образованию, печати, финансам, праву, армии, международной пропаганде и охватывал своей деятельностью Башкирию, Кавказ, Крым, Туркестан и Киргизию (Казахстан). Летом 1918 г. у него были филиалы в 26 крупнейших городах России.

В июне 1918 г. по декрету Совнаркома была создана Центральная мусульманская военная коллегия (Центрмусвоенколлегия), теоретически подчиненная Народному комиссариату по военным делам (Наркомвоен), а фактически – Мускому. Султан-Галиев стал первым председателем Центрмусвоенколлегии, а Вахитов – одним из ее членов.

Муском непосредственно занимался печатной политической пропагандой среди мусульман Советской России. За 10 месяцев, с января по ноябрь 1918 г., им было опубликовано более 4 млн. экземпляров газет на тюркских языках, не считая 229500 экземпляров всевозможных брошюр, воззваний и обращений. В Москве выходили татарские газеты «Чулпан» («Утренняя звезда») тиражом 50 тыс. экземпляров. «Кызыл Армия» («Красная Армия»), предназначавшаяся военнослужащим-мусульманам, и «Эшче» («Рабочий»). Кроме того, региональные мусульманские комиссариаты имели каждый свой орган – «Эш» («Труд») в Казани, «Кореш» («Борьба») в Уфе, «Тартыш» («Борьба») в Астрахани. Султан-Галиев руководил всей этой огромной идеологической работой и, используя свой талант и опыт журналиста, сам переводил на татарский важнейшие работы по марксизму.

8 марта 1918 г. Султан-Галиев и Вахитов созывают в Москве Конференцию мусульманских трудящихся России, на которую съехались коммунисты и сочувствующие из Казани, Москвы, Петрограда, Архангельска, Мурманска, Самарканда и Коканда. Конференция, длившаяся 20 дней, занималась преимущественно организацией комитетов мусульманских социалистов-коммунистов по образцу Центрального комитета мусульманских социалистов-коммунистов (Марказ мусулман сосиалис-коммунислар комитете) в Казани, в который был преобразован в январе 1918 г. казанский Мусульманский социалистический комитет.

Именно с этой деятельностью Султан-Галиева А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже связывают осуществление вынашивавшейся им будто бы загодя идеи автономной мусульманской коммунистической партии. «Несмотря на поддержку, оказывавшуюся ими московскому правительству, – пишут они, – татарские руководители решили сохранить полную автономию туземского коммунистического движения. Мусульманская социалистическо-коммунистическая партия, которую они основали, не была, вопреки своему наименованию, привязана к российской компартии и не предназначалась одним только коммунистам» (18, с. 111). Подобно Социалистическому комитету в Казани, она задумывалась как «орган всех мусульманских революционеров, которые в большей или меньшей степени признают программу Коммунистической партии» (18, с. 111).

По предложению Бурхана Мансурова, ставшего впоследствии одним из наиболее верных сторонников Султан-Галиева, во главе новообразованной партии был поставлен Центральный комитет под председательством Вахитова. Эта коллегия с исполнительскими функциями, состоявшая из 12 человек, в число которых входили Султан-Галиев, Вахитов и Мансуров, должна была стать «контрольным органом всех мусульманских организаций России» (18, с. 111).

К тому времени в Казани разворачивались события, связанные с конфликтом между новоустановленной советской властью и еще сохранявшимися мусульманскими националистическими организациями. Окончательный разрыв между ними произошел, когда в Казани в январе 1918 г. собрался II Всероссийский мусульманский военный съезд, в работе которого участвовали 150 делегатов от мусульманских полков, священнослужителей, татарских и башкирских политических организаций, а также от немусульманских народов Среднего Поволжья – марийцев, чувашей, мордвы и удмуртов. Большинство участников съезда представляло центристские группы и умеренных социалистов, правых эсеров, меньшевиков, кадетов, тогда как левая фракция, большевики и сочувствующие им – всего 30 делегатов, была в меньшинстве. Главный конфликт разгорелся по вопросу, не столько теоретическому, сколько практическому, – о создании так называемых Волжско-Уральских штатов.

Еще в ноябре 1917 г. в Москве было созвано мусульманское Национальное собрание («Миллет меджлисе»), которое высказалось за образование федеративного государства под упомянутым выше названием. В декабре 1917 г. в Уфе было провозглашено создание Волжско-Уральских штатов со столицей в Казани. Территория штатов должна была включать Среднее Поволжье и Приуралье, а также часть нынешнего Казахстана. В январе 1918 г. коллегия по образованию штатов переехала в Казань, обосновавшись в ее «забулачной» части (по названию протока Булака, за которым с ХVI в. находилась Татарская слобода). «Забулачники», составившие наиболее влиятельную часть съезда, создали вскоре свою «Забулачную республику».

Большевистская фракция (Камиль Якубов и др.) в принятой ею резолюции заявила, что «съезд фактически сделался послушным орудием в руках авантюристов и врагов рабоче-крестьянской революции», что он не отражает мнения татарских солдат, которые «всюду выносят резолюции, выражающие полное доверие рабоче-крестьянской власти и Совету Народных Комиссаров». В резолюции указывалось также, что «съезд, опьяненный национальным угаром, может повести к кровавому столкновению мусульманской демократии и русской» (28, с. 206). Фракция татарских большевиков с ведома Казанского комитета партии 17 февраля покинула съезд.

Тогда в дело включается Казанский Совет. 21 февраля он формирует Мусульманский комиссариат под председательством Султан-Галиева, а еще через пять дней образовывает революционный штаб, в который от татар вошли Султан-Галиев и Якубов. Казань объявляется на военном положении, члены Военного совета («Милли шуро») «забулачников» арестовываются, закрываются меньшевистская и правоэсеровская газеты. 22 марта было опубликовано «Положение о Татаро-Башкирской Советской Республике». 28 марта в Казань прибыл отряд из трехсот кронштадтских моряков, посланных сюда из Москвы по просьбе Казанского Совета. На следующий день «Забулачная республика» перестала существовать.

Последующие мероприятия Советского правительства в ту весну 1918 г. положили конец националистическому татарскому движению. Часть его руководителей эмигрировала в Турцию, Японию или Германию, остальные погибли в лихолетье «военного коммунизма». «С тех пор мусульманский национализм, а в конечном счете и сопротивление централизму Москвы, могли выразить себя только изнутри Коммунистической партии» (18, с. 116), – заключают обзор событий весны 1918 г. А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже.

Вывод небеспочвенный. На XI съезде партии Зиновьев говорил: «С того момента, как мы стали единственной легальной партией в стране, как мы получили «монополию легальности», к нам начали вступать элементы, которые были в рядах социал-демократии и той или иной разновидности мелкобуржуазного социализма… Этот элемент у нас есть, и изгнать его из нашей партии очень трудно; его прежде всего трудно найти, ибо это незлонамеренные люди, эти люди, которые самих себя не познали. Элемент этот и создает часто такую картину, что будто бы у нас две партии в одной» (29). Такими «незлонамеренными людьми» в партии были и те, кто сопротивлялся чрезмерным централистским тенденциям, ограничивавшим самостоятельность «национальных окраин» и «нацменьшинств», требовал гибкости, учета специфических особенностей политической и социокультурной ситуации в промышленно слаборазвитых регионах и т.п. Так однопартийность в свой собственный фундамент закладывала мину замедленного действия, тем более опасную, чем последовательнее проводилась линия на ее монолитность и чем ретивее выполняли свою задачу саперы, выискивавшие повсюду злонамеренных фракционеров, оппозиционеров и уклонистов.

В мае 1918 г. ЦК РКП(б) созывает в Москве подготовительное совещание к Учредительному съезду будущей Татаро-Башкирской Советской Республики (ТБСР). Председательствовал на совещании Сталин, которому помогали Султан-Галиев и Вахитов. В своем вступительном слове, отметив, что автономия – лишь форма, а главное – «какое классовое содержание вкладывается в эту форму» (30, с. 87), Сталин акцентировал мысль о необходимости делегирования всех важнейших функций власти центру в интересах сохранения единства советской федерации.

Совещание завершило работу, приняв решение о созыве Учредительного съезда в Уфе и образовав подготовительную комиссию из семи человек во главе о Вахитовым. Деятельность комиссии, однако, была прервана гражданской войной. А затем происходит следующее: 23 марта 1919 г. в результате соглашения Советского правительства с башкирским националистическим правительством (Башревкомом), во главе которого стоял Ахмед Заки-Валидов, провозглашается создание Башкирской Советской Республики со столицей в Стерлитамаке. 13 декабря 1919 г. Политбюро ЦК РКП(б) отменяет декрет Наркомнаца от 22 марта 1918 г. («Положение о Татаро-Башкирской Советской Республике») и предлагает членам партии воздерживаться впредь от агитации за ТБСР; 27 мая 1920 г. издается декрет ВЦИК и CНK об образовании Татарской республики.

«Султан-Галиев и его единомышленники, – пишут авторы книги «Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы», – исходя из своих гегемонистских планов, и слышать ничего не хотели об образовании раздельной башкирской автономии. Заключение Советским правительством соглашения с башкирским националистическим правительством о создании советской автономии вызвало у султангалиевцев отрицательную реакцию. 27 февраля 1919 г., вскоре после перехода башкирских войск, находившихся до этого в лагере белых, на сторону Красной Армии, Султан-Галиев в разговоре по прямому проводу сказал лидеру башкирских националистов Заки-Валидову: «Ты слишком поторопился, напрасно ты ушел на сторону большевиков и тем самым испортил дело…» Под «делом» Султан-Галиев понимал идею создания объединенного татаро-башкирского государства» (2, с.129-130).

Между тем устремления Султан-Галиева, связанные с этой идеей, полностью совпадали с остававшимся тогда в силе «Положением о Татаро-Башкирской Советской Республике», и если упомянутые устремления его считать националистическими и гегемонистскими, то с таким же, и даже большим основанием следовало приписать подобные устремления Муллануру Вахитову, которого М. Абдуллин и С. Батыев аттестуют, однако, как непримиримого врага «растленной националистической идеологии» (2, с. 73). Ведь именно ему было поручено руководить комиссией по подготовке Учредительного съезда ТБСР.

Вся загвоздка – в стремительности перемены точки зрения, прежде всего, разумеется, возглавляемого Сталиным Наркомнаца, на целесообразность создания ТБСР: обнародование декрета о ТБСР и фактическая отмена его провозглашением самостоятельной Башкирской республики разделяют всего двенадцать месяцев. М. Роденсон, стараясь найти этому объяснение, замечает, что «после поражения Колчака и чехов поддержка мусульман Волги и Урала… становилась менее необходимой» (24, с.856). Это предположение имеет основание, потому что Совет Народных комиссаров РСФСР и Муском в начале гражданской войны обнародовали воззвание «Ко всем трудящимся мусульманам!», в котором осуществление идеи ТБСР ставилось в прямую зависимость от участия татар и башкир в вооруженной борьбе с белогвардейцами: «Дорогие товарищи, если вы хотите быть вольными гражданами в муках рождающейся Татаро-Башкирской Советской Республики, если надежды вашего сердца идут заодно с сокровенными надеждами миллионов угнетенных и забитых, то спешите под красные знамена мусульманской социалистической армии» (2, с.105). Тем не менее осторожное предположение французского исламоведа получает решительную отповедь от М. Абдуллина и С. Батыева: М. Роденсон, говорят они, «обвиняет Советское правительство в нарушении своего обещания», но «явно ошибается адресом: приемы обмана трудящихся лицемерными обещаниями присущи не советскому, а буржуазным правительствам» (2, с.106).

Отвергаются этими авторами и попытки других исследователей, в частности А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, объяснить указанную метаморфозу тактическим маневром Советского правительства, вынужденного в условиях наступления войск германского блока, иностранной интервенции и образования по всей периферии независимых правительств, враждебных Москве, поддержать, вопреки «тенденции местных коммунистических организаций», выступления башкирского населения за создание «Татаро-Башкирской Республики в Российской Советской Социалистической Федерации» (18, с.117; 20, с. 353), а затем, «в 1920 г., когда победа Советов была обеспечена», заклеймившего устами Сталина проект ее создания как «буржуазно-националистический» (18, с.121).

Свою гипотезу выдвигает И. Тагиров, по убеждению которого проект образования общей для двух братских народов республики зиждется на их многовековой дружбе, языковой и религиозной общности, общности обычаев и традиций, хотя сторонники его, возможно, недоучитывали того, что среди башкир пользовалась распространением и идея их отдельной автономии. По предположению И. Тагирова, коварный Сталин, к которому Вахитов и Султан-Галиев относились с полным доверием, провел через Наркомнац декрет о ТБСР с той единственной целью, чтобы не допустить реализации идеи Волжско-Уральских штатов (ТБСР нередко называли Волжско-Уральской советской республикой). Данная гипотеза весьма правдоподобна. Она подтверждается, в частности, словами Г. Ибрагимова, высказанными на подготовительном совещании к Учредительному съезду ТБСР о том, что татарская буржуазия, выступавшая под флагом автономии, ухватилась за идею Волжско-Уральских штатов, дабы укрепить свою позицию в противостоянии Советской власти. «Она везде говорила, что большевики, дескать, идут против национального самоопределения. Теперь же, с объявлением «Положения о Татаро-Башкирской республике», буржуазия круто изменила свое отношение к автономии, ибо она была им обезоружена» (2, с. 99-100).

М. Абдуллин и С. Батыев приводят цитированное высказывание Г. Ибрагимова для подкрепления мысли о том, что провозглашение ТБСР Советским правительством в то время, когда шла борьба против «Забулачной республики» и когда татарская буржуазия обвиняла большевиков в нежелании создать национальное государство, сводило это обвинение на нет и вырывало из-под влияния татарской буржуазии «отсталые массы трудящихся». Однако все это в их книге рассматривается не как цель, а как побочный результат принятия декрета Наркомнаца о ТБСР. А стремление критиков «буржуазных защитников султангалиевщины» оградить тогдашнее Советское правительство от подозрения в способности прибегать к каким-либо тактическим маневрам понуждает их утверждать, что и решение о создании ТБСР и фактически аннулирующее его решение о создании Башкирской республики принимались в ответ на соответствующее волеизъявление башкирских трудящихся. Но тогда возникает вопрос о причинах столь крутой перемены в политических настроениях башкир.
М. Абдуллин и С. Батыев образование отдельной башкирской и отдельной татарской советской автономии объясняют интересами «классовой борьбы пролетариата за сочувствие, за поддержку большинства трудящихся», поскольку после завоевания им власти «эта борьба продолжается только в иных формах» (2, с. 106) , и заявляют, что, «высказавшись в 1919 году за образование отдельной башкирской автономии, ЦК партии и Советское правительство тем самым заложили основы для ликвидации пережитков недоверия башкир к татарам», подкрепляя это заявление цитатой из письма В. И. Ленина С. Г. Шаумяну: «… иногда больше связи получится после свободного отделения!!» (2, с. 112).

Спрашивается; о недоверии каких башкир и к каким татарам здесь идет речь? О недоверии башкир вообще к вообще татарам? Но тогда авторы этих рассуждений оказываются на позиции Р. Пайпса, который писал, что «башкирское национальное движение имело не только антирусскую, но и антитатарскую направленность», т. е. на позиции, которую сами М. Абдуллин и С. Батыев отождествляют с точкой зрения «башкирских буржуазных националистов, которые проповедовали вражду не к эксплуататорским классам, а к другим нациям вообще» (2, с. 111). А раз так, то критикам «буржуазных защитников султангалиевщины» придется допустить, что ЦК партии и Советское правительство, высказавшись за образование отдельной башкирской автономии, стремились ликвидировать пережитки недоверия башкирской буржуазии к татарской. Лишь такое недоверие должны признать и действительно признают М. Абдуллин и С. Батыев, утверждающие, что национальную буржуазию Башкирии «не устраивал курс татарской буржуазии на установление гегемонии над остальными тюркскими народами, так как она сама претендовала на руководство «своими» массами» (2, с. 110). Значит, классовая борьба пролетариата в данном случае велась за сочувствие и поддержку башкирской буржуазии, что нелепо. Нелепо так же, как и предположение, что башкирский народ переменил свое отношение к ТБСР за считанные месяцы в условиях ожесточенной гражданской войны, не прожив и дня совместно с татарами в обетованной республике, проект создания которой так и остался на бумаге, и вопреки тому, что СНК РСФСР с началом гражданской войны не изменил своего отношения к декрету Наркомнаца от 22 марта 1918 г. и, «исходя из интересов трудящихся масс Поволжья и Приуралья, выраженных их революционными организациями, по-прежнему выступал за целесообразность создания совместной государственности нескольких народов – точно так же, как еще в апреле 1918 года он одобрил образование советской республики узбеков, таджиков, туркменов, казахов и киргизов в форме Туркестанской АССР» (2, с.104-105).

Напомню, что указанный проект был аннулирован постановлением Политбюро ЦК РКП(б) от 13 декабря 1919 г. вопреки решению о продолжении работы по созданию объединенной Татаро-Башкирской республики, принятому большинством голосов буквально накануне, на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока (22 ноября – 3 декабря 1919 г.), на котором присутствовало около 80 делегатов – представителей коммунистических организаций Туркестана, Татарии, Башкирии, Азербайджана, Хивы, Бухары, Киргизии, Чувашии, Кавказа и др. Напомню также, что создание Башкирской автономии 23 марта 1919 г. противоречило обнародованному ровно за год до этого «Положению о Татаро-Башкирской республике Российской Советской Федерации» (утверждено 22 марта, опубликовано в «Правде» 23 марта 1918 г.), но зато удовлетворяло желание Заки-Валидова, только что командовавшего башкирскими войсками в составе белогвардейских формирований Колчака.

Конечно, для принятия при такой ситуации упомянутого выше постановления, да еще с предложением членам партии не вести в дальнейшем агитацию за Татаро-Башкирскую республику, должны были иметься веские основания. Одним из них могло быть то, что против создания ТБСР, согласно постановлению, помимо многих делегатов съезда коммунистических организаций народов Востока выступали все представители Башкирии. Об этом же свидетельствует беседа Ленина 22 марта 1920 г. с руководителями Центрального бюро коммунистических организаций народов Востока при ЦК РКП(б), в ходе которой Владимир Ильич доказывал ошибочность отстаивавшегося Султан-Галиевым и некоторыми другими членами Центрального бюро проекта Татаро-Башкирской республики. «Ильич дал нам, – писал позднее в своих воспоминаниях С. Саид-Галиев, – великолепный урок в том, как одна из только что освободившихся национальностей, сравнительно более сильная, не должна брать на себя роль благодетеля по отношению к менее сильной народности и тем более действовать вопреки ее желанию» (31, с. 14). (В это время Султан-Галиев планировал создать Татаро-Башкирскую республику путем объединения не вошедших в БАССР территорий с татаро-башкирским населением в татарскую автономию и последующего слияния ее с Башкирией).

Но, оказывается, еще в ноябре 1919 г. первая Башкирская конференция РКП(б) выступила с заявлением, что «насильственное образование» ТБСР «противоречило желаниям башкирской бедноты и не соответствовало воле и интересам татарского пролетариата и крестьянства» (2, с. 114). Это заявление приводится в книге М. Абдуллина и С. Батыева для оправдания постановления Политбюро ЦК РКП(б) от 13 декабря 1919 г., хотя десятью страницами ранее в той же книге утверждается, что декрет об образовании ТБСР отвечал «интересам трудящихся масс Поволжья и Приуралья, выраженным их революционными организациями» (2, с.104).

В исторической науке, как отмечает И. Тагиров, создание Татаро-Башкирской республики во всех его аспектах детально не изучено (11, с. 165). Нас, однако, интересует позиция Султан-Галиева. М. Абдуллин и С. Батыев настаивают на том, что Султан-Галиев, выступая за создание ТБСР, исходил из «гегемонистских планов» (2, с.129), что он будто бы говорил об особой «культурной миссии татар» в отношении других народов Востока и «необходимости постоянной ориентации тюркских народов на Казань как на духовный и культурный центр мусульманства» с целью подчинения восточных народов России «татарской буржуазной нации» (2, с. 124-125).

Отсутствие «гегемонистских планов» у революционера явствует из того, что он стоял выше склок, порождавшихся амбициями части татар и части башкир. Султан-Галиев указывал на то, что «классово-расовый антагонизм между татарами и башкирами» возникал «на чисто экономической почве: татары, как более культурные, давили башкир». «И при первом серьезном столкновении между башкирами и татарами, писал он, – (после февральской революции, когда башкиры требовали обособленной от татар автономии, а татары противились этому) татарский мулла слетел со своего насиженного места. Как известно, избиение татарских мулл и учителей в башкирских деревнях одно время приняло хронический характер» (26, с. 60).

Что касается «культурной миссии» татар и Казани как «духовного и культурного центра мусульманства», то Султан-Галиев, далекий от всяких помыслов о навязывании тюркам или мусульманам обязательной ориентации на своих соотечественников и их славный город – Казань, исходил из исторически сложившейся ситуации, которая раскрывается в словах Ленина, приводимых самими авторами книги «Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы», о том, что «Казань издавна была политическим и духовно-культурным центром мусульманских народов России, здесь сконцентрированы большие культурные силы» (2, с. 120). Пресловутая же «культурная миссия» татар рассматривается Султан-Галиевым с точки зрения «развития социальной революции на Востоке»: «Все культурные силы, которые создает и выковывает сейчас Татария, явятся в будущем пионерами культурного развития остальных наших восточных окраин. Уже сейчас мы являемся свидетелями того, как со всех концов Урала, Сибири, Средней Азии и Туркестана, Хивы и Бухары и даже далекого Афганистана приезжают в Татарию со спросом на культурников: учителей, журналистов и т. д. В последнее время в связи с этим даже ощущается острый кризис в татарских работниках: Татария обескровливается» (26, с. 40). Эти «культурники» ставятся им в один ряд с татарскими красноармейцами, которые «оказались пионерами социальной революции на Востоке, разнося по далеким кишлакам Средней Азии и юртам Сибири, а также аулам Кавказа красное знамя классовой борьбы» (26, с. 38).

Все это дня М. Абдуллина и С. Батыева означает одно: «За формулировкой о «культурной миссии» пряталось стремление Султан-Галиева поставить восточные народы России в зависимое положение от татарской буржуазной нации» (2, с.124-125). В самом деле, читаем у них далее, «создание Татаро-Башкирской республики не было конечной целью Султан-Галиева – он рассматривал ее лишь как промежуточную ступень на пути к образованию Туранской республики, которая должна была включать в свой состав Поволжье, Урал, Казахстан и Среднюю Азию» (2, с.130).

«Таким образом, – подытоживают свои рассуждения о сущности «султангалиевщины» М. Абдуллин и С. Батыев, – султангалиевские концепции были насквозь пронизаны панисламизмом и пантюркизмом. Чтобы прикрыть их сущность, Султан-Галиев пытался замаскировать свои националистические рассуждения с помощью марксистской фразеологии» (2, с. 125). Эти, как, впрочем, и некоторые другие, доводы цитированных авторов напоминают аргументацию женщины, говорившей своей соседке: «Во-первых, я у тебя не брала чайника; во-вторых, ты мне его дала уже дырявым; в-третьих, я тебе вернула его целым». Ибо и малограмотный мусульманин знает, что национализм, пантюркизм и панисламизм – понятия взаимоисключающие: татарский националист не может быть пантюркистом по определению, а панисламист по определению не может быть ни татарским националистом, ни пантюркистом.

Единственно, в чем правы М. Абдуллин и С. Батыев, – это в том, что создание ТБСР Султан-Галиев не считал конечной целью. И в этом его взгляды совпадали со взглядами Мулланура Вахитова. В конце апреля 1918 г. Вахитов собрал в Казани совещание мусульманских коммунистов и сочувствующих Казанской губернии по вопросу о создании ТБСР. Делегаты с энтузиазмом проголосовали за резолюцию, в которой выражали благодарность Ленину и Сталину за поддержку, и заявляли, что хотят видеть Татаро-Башкирскую республику очагом, откуда искры социалистической революции летят в недра Востока. И уже тогда эта мысль Вахитова и Султан-Галиева была встречена в штыки. Их оппонентом был Карл Грасис, один из большевистских лидеров Казани, который, охарактеризовав сторонников создания .ТБСР националистами и выступив против самого принципа автономии, осудил одновременно то, что он назвал ориентацией на Восток. Такая ориентация, говорил он, была бы возможна, если бы Восток был коммунистическим, но он не таков (18, с.119).

Следующая глава: Султан-Галиев и революционный Восток

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Абдуллин М., Батыев С. Солтангалиевчелек хәм аны буржуаз яклаучылар // Татарстан коммунисты. – Казан, 1975. — № 1. – С. 67-75. – Татар.яз.
Султангалиевщина и ее буржуазные защитники.

2. Абдуллин М., Батыев С. Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы. – Казань: Татар. кн. изд-во, 1977.

3. Абдуллин М. Татарстанда Октябрь революциясе хәм аны фальсификациялаучеләр//Совет мәктәбе. – Казан, 1975. – № 11. – С.53-58. – Татар. яз.
Октябрьская революция в Татарстане и ее фальсификаторы.

4. Антонов-Овсеенко. И. В. Сталин и его время // Вопр. истории. – М., 1989. – № 1. – С. 82-104.

5. История Коммунистической партии Советского Союза в шести томах. – Т.4, кн.1. – М.: Политиздат, 1970. —
663 с.

6. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.: Политиздат, 1984. – Т.З. – 494 с.

7. Революционная демократия и коммунисты/Отв. ред. Ульяновский Р. А. –М.: Наука, 1984. – 379 с.

8. Революционный процесс на Востоке: История и современность / Отв. ред. Ульяновский Р. А. — М.: Наука, 1982. — 390 с.

9. Рудинсун М. Сурат ал-алам ал-ислами фи Уруба мунзу-л-усур ал-вуста хатта-л-йаум // Ат-Талиа. – Каир, 1970. – № 2. – С. 75-83. – Араб.яз.
Образ мусульманского мира в Европе с эпохи средневековья до наших дней.

10. Сталин И.В. О правых и «левых» в национальных республиках и областях: Речь по первому пункту порядка дня совещания: «Дело Султан-Галиева», 10 июня // Сталин И. В. Соч. – М. :Госполитиздат, 1954. – Т.5. – С.301-306.

11. Тагиров И. Кем ул Солтангалиев? // Казан утлары. – Казан, 1989. – № 4. – С.163-173. – Татар.яз.
Кто он – Султан-Галиев?

12. Ханафи X. Ал-муслимун фи Асийа фи матла ал-кари ал-хамс ашар ал-хиджри // Ал-Йасар ал-ислами. – Каир, 1981. – № 1. – C. 158-212. – Араб.яз.
Мусульмане в Азии в начале XV века хиджры.

13. Abdel-Malek A. La dialectique sociele. – Р:: Seuil, 1972. – 480 р.

14. Abdel-Malek А. Lа pensée arabe contemporaine. – Р.: Seuil, 1970. – 384 р.

15. Bennigsen A. Religion and atheism among Soviet Muslims // Islam in the contemporary world / Ed. Pullapilly C. K. – Notre Dame (Ind.): Crossroads books, 1980. – P.22-238.

16. Bennigsen A. Sultan Galiev, l’URSS et le révolution coloniale // Esprit. – P., 1957. – N 249(4). – P.641- 659.

17. Bennigsen A. Sultan Galiev, the USSR and the colonial revolution // Middle East in transition / Ed. Laqueur W. Z. – N.Y., 1958. – P.398-415.

18. Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. Sultan Galiev, le pére de la revolution tiers-mondiste. – P.: Fayard, 1986. – 307 p.

19. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Les mouvements nationaux chez les musulmans de Russie: Le «sultangalievisme» au Tatarstan. – P., La Haye: Mouton, I960. – 285 p.

20. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Der «Sultangalievismus» und die nationalistischen Abweichungen in der Tatarischen Autonomen Sowjetrepublik // Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte. – B., 1959. – Bd. 8. — S.323-396.

21. Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslim national communism in the Soviet Union: A revolutionary strategy for the colonial world. – Chicago etc.: Univ. of Chicago press, 1979. – XXII, 267 p. – (Publ. for Middle Eastern studies; N 11).

22. Darrow W. R. Marxism and religion: The case of Islam // Mouvements and issues in world religions: A sourcebook a. analysis of developments since 1945: Religion, Ideology a. politics / Ed. by Fu Ch. W., Spiegler G. E. – N.Y. etc., 1987. – Р.393-416.

23. El-Fangary M. Sh. Rô1e de 1’intelligence musulmane dans 1’evolution des conceptions marxistes // L’Egypte contemporaine. – Le Caire, 1971. – N 343. — P.84-91.

24. Rodinson M. Communisme et Tiers Monde: Sur un précurseur seur oublié // Les temps modernes. – P., 1960-1961. – T.16, N 177. – P. 853-864.

25. Rodinson M. Mark(i)siyye, Marxism // The encyclopaedia of Islam, new ed. – Leiden: Brill, 1989. – Vol.VI, Fesc. 107-108. – P.583-587.

26. Sultan-Galiev M. S. Articles. – Oxfords Soc. for Central Asian studies, 1984. – 80 p. – (Repr. ser. Soc. for Central Asian studies; N 1).

27. Tengour H. Sultan Galiev ou la rupture de stocks; cahiers 1972-1977. – 132 p.

28. Калинин Н. Ф. Казань: Исторический очерк. – Казань: Таткнигоиздат, 1955

29. Волкогонов Д., Казутин Д. Сталин мертв, но не умер еще сталинизм // Московские новости. – 1990. – 25 февр. – № 8

30. Сталин И. В. Выступление на совещании по созыву Учредительного съезда Татаро-Башкирской Советской Республики 10-16 мая 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т.4.

31. Мухарямов М. Рождение Советского Татарстана // Советской Татарии 40 лет. – Казань, 1960

32. Кривогуз И. Судьбы мировой революции // Аргументы и факты. – М., 1989. — № 14(443).

33. Революционная демократия и коммунисты Востока / Отв. ред. Ульяновский Р. А. – М., 1984

34. Папоров Ю. «Белое солнце пустыни?…» // Юность. М., 1990. — № 1

35. Микоян А. Мысли и воспоминания о Ленине. – М., 1970

36. Окунев И. Дом в Трубниковском // Московский комсомолец. – 1989. – 8 сент. – № 206 (15.576)

37. Бажанов Б. Кремль, 20-е годы: Воспоминания бывшего секретаря Сталина // Огонек. – М.,1989. – № 38

38. Контрреволюцион солтангалиевчелеккэ каршы. Казан, 1930

39. Аршаруни А., Габидуллин X. Очерки панисламизма и пантюркизма в России. М., 1931

40. Рубинштейн Л. В борьбе за ленинскую национальную политику. Казань, 1930

41. В Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов // Правда. – 1990. – 31 мая. — № 151 (26.334).