А.Сагадеев. «Султантангалиевщина» и султангалиевизм

Заканчиваем публикацию труда А. Сагадеева «Мирсаит Султан-Галиев и идеология национально-освободительного движения. Научно-аналитический обзор«. Предыдущие главы:

Султан-галиев и национальная политика в Советской России

Султан-Галиев и революционный Восток

***

Упомянутый курс означал на практике возрождение великодержавности. А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, отмечая это, сравнивают деятельность Султан-Галиева с попытками других коммунистических руководителей предотвратить наступление великодержавного шовинизма – украинца Миколы Скрыпника, грузин Ф. Махарадзе и П. Мдивани, старых большевиков, вступивших в партии еще раньше Сталина, убежденных интернационалистов и подлинных марксистов, которых никто не мог бы заподозрить в буржуазном национализме. Они были свидетелями драматических изменений, происходивших в партии: старые большевики-интеллигенты с блестящим европейским образованием столкнулись с новым поколением большевиков, воевавших за революцию, большей частью русских, пролетарского происхождения или бывших нижних чинов царской армии. «Невежественные и безразличные к тонкостям диалектики, но амбициозные и реалистические, способные совершить любые самые дикие индивидуальные и коллективные действия, они инстинктивно группировались вокруг Сталина. С этой эпохи они не скрывали своего высокомерного, презрительного и злобного отношения к инородцам. Наиболее проницательные среди нерусских большевистских руководителей с опаской наблюдали за восхождением этой новой генерации «молодых большевиков». В них они узнавали худшие черты шовинизма старого русского популизма, на этот раз умноженного на пролетарский динамизм» (18, с.199-200).

Махарадзе и Мдивани не требовали независимости грузинской компартии, они лишь выступали за автономию ее ЦК, против назойливого вмешательства в ее дела Москвы. «Но все требования грузин были грубо отвергнуты Сталиным»(18, с.201). Еще раньше такую же неудачу потерпели попытки Скрыпника утвердить самостоятельность украинской компартии. «Нейтралистский монополизм Сталина» охватывал также экономику и культуру.

Само собой разумеется, этот сталинский курс на тотальный централизм с особенной бесцеремонностью насаждался на мусульманских окраинах России, вызывая ропот и недовольство среди местного советского и партийного руководства. Об этом говорит уже одно то, с какой настойчивостью Ленин повторял вновь и вновь необходимость «1000 раз быть осторожным» в проведении советской политики на Востоке, учитывать местные условия, проявлять такт, уступать туземцам («лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»). Он подчеркивал: завоевать доверие туземцев, доказать, что большевики – не империалисты, что они не потерпят уклона в эту сторону, важно для мировой политики коммунистов, это скажется на Индии, на всем Востоке. Владимир Ильич настойчиво напоминал, что русский опыт нельзя навязывать другим народам России, что нужно вырабатывать гибкую тактику с учетом своеобразия уклада жизни и традиций каждой нации, требовал максимального внимания к атрибутам национального суверенитета. Как государственная организация, призванная с учетом всех этих требований возродить угнетенные ранее народы России, и задумывался Лениным Наркомнац, во главе которого стал один из «нацменов» – Сталин,

И. В. Сталин, считавший себя знатоком национального вопроса, стремился проводить через Наркомнац совершенно другую, по существу противоположную линию. Он требовал ни в чем не уступать, не потворствовать и ставить всех в такое положение, чтобы безусловно во всем подчинялись центру, зависели от него. Он всячески противился суверенитету национальных регионов, развитию их экономической и культурной самостоятельности. Требовал действовать административно-командным методом, не считаясь ни с какой самобытностью и местными интересами… Сталин считал, что суверенитет способствует проявлению национальных чувств, их укреплению, а эти чувства он рассматривал как национализм, чуждый марксизму» (36, с. 2).

Конфронтация ленинской и сталинской линий в национальной политике обострилась в связи с образованием в 1922 г. СССР, и в декабре этого года Ленин выступил с работой «К вопросу о национальностях или об «автономизации»», в которой специально остановился на ответственности Сталина за непринятие мер, направленных на то, «чтобы действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды». Ленин писал, «что тут сыграли роковую роль торопливость и административное увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма»» (6, с.17), относя и к нему, быть может, слова, тут же сказанные по поводу действий Дзержинского: «… известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения» (6, с.17). «Одно дело необходимость сплочения против империалистов Запада, защищающих капиталистический мир… – подчеркивал Владимир Ильич, – другое дело, когда мы сами попадаем, хотя бы даже в мелочах, в империалистические отношения к угнетенным народностям…» (6, с. 20).

Противостояние двух линий завершилось на XII съезде РКП(б) (17-25 апреля 1923 г.) утверждением ленинского курса:

«… борьба с пережитками великорусского шовинизма является первой очередной задачей нашей партии» (6, с. 83).

«… борьба за ликвидацию фактического неравенства национальностей, борьба за поднятие культурного и хозяйственного уровня отсталых народов является второй очередной задачей нашей партии» (6, с. 84).

«… борьба с националистическими пережитками и прежде всего с шовинистическими формами этих пережитков (речь идет об оборонительном, но главным образом агрессивном национализме в отношениях с нацменьшинствами, например, о грузинском шовинизме в отношениях с армянами, осетинами, аджарцами и абхазцами – А.С.) является третьей очередной задачей нашей партии» (6, с. 85).

Но на самом деле это был только промежуточный финиш, в чем очень скоро убедился сам Султан-Галиев, присутствовавший на съезде в качестве рядового делегата с совещательным голосом.

К этому времени национальный вопрос обострился и в Казани. А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже обращают внимание на уникальность казанских татар как мусульманского народа, долее всех других мусульманских наций пребывавшего под владычеством христиан. Со времен нашествия Ивана IV татарское население испытывало национально-колониальный гнет царизма в самых различных проявлениях, таких, как экспроприация земельных угодий, выселение с плодородных земель, которыми завладевали русские феодалы и монастыри, препятствование развитию национальной промышленности, торговли, печати, гонения на ислам, насаждение христианства, русификаторская политика. Октябрьская революция положила конец колониальному господству России над народами Поволжья, но сталинский курс на тотальный централизм в сочетании с национальным нигилизмом некоторых ответственных работников Татарстана вызвали в респyблике кризис неоправдавшихся ожиданий: коренные жители не почувствовали себя хозяевами своей судьбы, а русификаторские тенденции и вытравливание исторической памяти народа получили новый импульс, но на этот раз не от миссионеров, а от поборников пролетарского интернационализма и воинствующих безбожников. В административно-политическом плане этот кризис выразился в том, что на VII областной партконференции в Казани было принято решение, требовавшее коренизации административного аппарата республики и отвергавшее директивы, согласно которым местные организации РКП(б) и государственные органы подлежали чистке от непролетарских элементов, что на деле означало очищение этих органов от представителей коренного населения, так как образованную часть последнего составляли сплошь выходцы из непролетарских слоев, прежде всего – дети мусульманских священнослужителей.

Такова была обстановка в Татарстане, когда в марте 1923 г. ГПУ, установившее по указанию Сталина за Султан-Галиевым наблюдение – агентурное и по линии связи (перлюстрация почтовой корреспонденции, прослушивание телефонных разговоров), – перехватило его письмо к уфимскому товарищу, в котором говорилось: «Зная хорошо центральное правительство, я могу категорически утверждать, что политика правительства по отношению к нерусским народам ничем не отличается от старой великодержавной политики. Обещания, данные в 1917 году, не выполняются. Поэтому мы должны на предстоящем съезде объединиться с казахами и туркестанцами, чтобы создать общий фронт и защитить наши национальные интересы» (18, с. 208). Сразу после ХII съезда РКП(б), по данным И. Тагирова, – 4 мая 1923 г., Султан-Галиев был арестован в Москве по личному указанию Сталина, скрепленному подписями Троцкого, Каменева и Зиновьева. Впервые по приказу Сталина арестовывается коммунист, занимающий высокий пост в партийной иерархии.

Относительно принятого в партии порядка ареста ее члена в воспоминаниях бывшего секретаря Сталина Б.Бажанова говорится следующее: «Беспартийный гражданин в любой момент может быть арестован, сослан, приговорен ко многим годам заключения или расстрелян, просто по приговору какой-то анонимной «тройки» ГПУ. Но члена партии в 1923 г. ГПУ арестовать еще не может (это придет только через лет восемь-десять). Если член партии проворовался, совершил убийство или совершил какое-то нарушение партийных законов, его сначала должна судить местная КК (Контрольная Комиссия), а для более видных членов партии – ЦКК, вернее, Партийная Коллегия ЦКК, то есть несколько членов ЦКК, выделенных для этой задачи. В руки суда или в лапы ГПУ попадает только коммунист, исключенный из партии Партколлегией» (37, с. 27).

Справедливости ради обратим внимание на то, что в этой акции участвовал не один генсек, а вся тогдашняя верхушка РКП(б), получившая свободу действий, пока тяжело больной Ленин был удален от руководства партией. Позже к будущим жертвам Иосифа Виссарионовича пришло раскаяние. «Каменев, – пишет Троцкий в своей работе «Сталин», – однажды мне сказал: «Вы помните арест в 1923 году бывшего председателя Татарского Совета Народных Комиссаров Султан-Галиева? (Каменев ошибается, Султан-Галиев не занимал этого поста. – А. С.). Это был первый арест видного члена партии, осуществленный по инициативе Сталина. К сожалению, Зиновьев и я дали наше согласие» (19, с.170).

Пока Султан-Галиев находился под арестом, 9-12 июня 1923 г. состоялось созванное по инициативе Сталина Четвертое совещание ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей. В совещании, кроме членов и кандидатов в члены ЦК РКП(б), принимали участие 58 представителей национальных республик и областей. Совещанию были представлены доклад Сталина «Практические мероприятия по проведению в жизнь резолюции XII съезда партии по национальному вопросу» и «Доклад ЦКК об антипартийной, антисоветской деятельности Султан-Галиева».

В чем же смысл удара, обрушенного Сталиным на голову своего соратника по Наркомнацу? Большое видится на расстоянии, и смысл этот достаточно легко улавливается, если драматический поворот в жизни Султан-Галиева обозревать с высоты «Истории Коммунистической партии Советского Союза» (издание 1970 г.). На одной из страниц этого труда о XII съезде РКП(б) сообщается, что он «направил основной удар против проявлений великодержавного шовинизма, назвав решительную борьбу с ним первоочередной задачей» (5, с. 280), а через страницу об упоминавшемся выше совещании узнаем, что оно сыграло «большую роль в развитии и конкретизации директив ХII съезда по национальному вопросу» и что «конкретизация» эта нашла отражение в «докладе председателя ЦКК В. В. Куйбышева об антипартийной и антисоветской деятельности буржуазного националиста Султан-Галиева» (5, с. 282) (подчеркнуто мною. – А. С.). С учетом того, что «делом Султан-Галиева» было положено начало избиению местных кадров в тех самых национальных республиках и областях, откуда для назидания были приглашены 58 ответственных представителей, можно решительно утверждать, что совещание это было задумано Сталиным для того, чтобы взять реванш за временный неуспех своей линии на XII съезде, чтобы, не подвергая формально пересмотру ленинский курс в национальной политике, подменить его на практике собственным курсом. Совещание можно, впрочем, рассматривать и как продолжение политического трюкачества, продемонстрированного генсеком в докладе по национальному вопросу и разоблаченного Бухариным, который «показал, что Сталин, приравняв великодержавный шовинизм к национализму, взял под обстрел только местный национализм» (4, с. 100).

В чем же обвиняли конкретно Султан-Галиева?

В резолюции совещания по его «Делу» говорится, что, заслушав доклад ЦКК, оно находит:

1. «Султан-Галиев, поставленный партией на ответственный пост (членом Коллегии НКНнаца), использовал свое положение и имевшиеся у него благодаря этому связи с местными работниками с тем, чтобы путем конспиративной работы и рассылки тайной информации с явно извращенным освещением мероприятий партии в области национальной политики создать среди некоторых неокрепших и невыдержанных работников в республиках и областях (как партийных, так и беспартийных) нелегальную организацию для противодействия мероприятиям центральных партийных органов».

2. Работу этой организации «старался направить в сторону подрыва доверия ранее угнетенных национальностей к революционному пролетариату, в сторону подрыва союза между этими силами».

3. «Султан-Галиев пытался расширить свою организацию за пределы Союза Советских Республик, стремясь связаться со своими сторонниками в некоторых восточных государствах (Персия, Турция) и сплотить их на платформе, противопоставленной Советской власти в области национального вопроса».

4. «Антипартийные и объективно контрреволюционные задачи, поставленные Султан-Галиевым, и сама логика антипартийной работы привели Султан-Галиева к предательским поискам союза с явно контрреволюционными силами, направленными к свержению советского строя, что выразилось в попытке связаться с поддерживаемым империализмом бухарско-туркестанским басмачеством через одного из его вождей – Заки-Валидова».

5. Преступные действия Султан-Галиева «ставят его вне рядов Коммунистической партии».

6. «…Уклон к национализму среди части местных работников республик и областей является реакцией против великодержавного шовинизма, который нашел свое выражение в целом ряде ошибок русских товарищей на местах и борьба с которым составляет одну из важнейших очередных задач партии»; «уродливым выражением этого уклона к национализму можно было бы считать, по крайней мере в начальной ее стадии, деятельность Султан-Галиева».

7. Необходимо выращивать в национальных республиках и областях кадры, достаточно стойкие, чтобы повести решительную борьбу как «с уклоном к национализму, так и за уничтожение пережитков национального неравенства, усиливающих этот уклон».

8. «Если партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже и с националистическими настроениями, то, с другой стороны, она не должна допускать, чтобы какая-либо часть ее растворялась в этих настроениях. бороться за те или иные изменения национальной политики коммунист может не иначе, как через посредство партийной организации и строго партийным путем» (6, с.130-132).

Итак, великодержавный шовинизм из объекта, борьбу с которым только что прошедший XII съезд РКП(б) объявил своей важнейшей, первоочередной задачей, превращается в нечто, борьба с чем составляет всего лишь «одну из важнейших очередных задач партии» и что заслуживает осуждения лишь постольку, поскольку может породить националистический уклон как реакцию на связанные с ним «ошибки» (пункт 6), а далее – вовсе в нечто такое, что как «пережиток национального неравенства» может уже не порождать, а только «усиливать» неизвестно от чего возникающий националистический уклон (пункт 7).

Что же касается инвектив против Султан-Галиева, то они поражают своей неконкретностью и очевидной натянутостью. Лишь отдаленно они отражают возможные факты вроде цитированного письма уфимскому товарищу, содержание которого могло вдохновить составителей резолюции на обвинение его в «рассылке тайной информации с явно извращенным освещением мероприятий партии в области национальной политики». Если он таких писем послал не одно, а два и больше, то вот уже материал для обвинения в попытке создать путем взаимной переписки нелегальную организацию для противодействия мероприятиям центральных органов. Если он не разглашал содержание своих писем кому попало, то есть основание для обвинения в ведении «конспиративной работы». А чтобы не приставали с вопросами, почему арестован один только Султан-Галиев, почему не арестованы все члены сколоченной им организации, последние выведены в смиренном обличии «некоторых неокрепших и невыдержанных работников», заслуживающих, конечно же, снисхождения. Так мог сложиться 1-й, ключевой пункт резолюции.

Далее, достаточно было Султан-Галиеву побеседовать с парой иностранцев, как уже появлялась возможность уличать его в попытках «расширить свою организацию за пределы Союза Советских Республик».

Наконец, стоило Султан-Галиеву, допустим, поговорить по телефону с Заки-Валидовым, как уже есть основание для разоблачения его в качестве предателя, союзника «контрреволюционных сил» и пособника «поддерживаемого империализмом бухарско-туркестанского басмачества», и все только потому, что Заки-Валидов в июне 1920 г., порвав с большевиками, бежал в Туркестан, а оттуда через Афганистан перебрался в Турцию.

Примечателен риторический прием: когда в отечественной литературе рассказывают о создании автономной Башкирской республики, образованной вопреки принятому Советским правительством «Положению о Татаро-Башкирской республике», но зато в полном согласии с пожеланием Заки-Валидова, не любят распространяться о том, что он был перед тем фактически колчаковцем, а затем стал «вождем» басмачества. А здесь он – «один из вождей бухарско-туркестанского басмачества». Налицо расчет на стереотипное представление о кровожадном бандите-басмаче (вспомним довоенный фильм «Джульбарс» или послевоенный боевик «Белое солнце пустыни»).

Образ Заки-Валидова – алчущего крова басмача разрушается, как только его соотносишь с реальностью.

Что представляло собой «басмачество» в Туркестане в те дни, когда он приехал туда, порвав с большевиками, мы можем узнать по документальному свидетельству одного из руководителей Советского Туркестана, относящемуся к ноябрю 1920 г.: «Сказать утвердительно, что производится сейчас – разверстка или монополия, – невозможно… в Присуйском районе забран весь хлеб, а крестьяне других поселков вынуждены даже покупать хлеб, чтобы выполнить продразверстку… Продработники занимаются кутежами, творя поступки, недостойные представителей Советской власти… Доставленный хлеб в счет разверстки ссыпается в неприспособленные для этого помещения, благодаря чему хлеб гниет. Видя это, крестьяне часто отказываются от выполнения разверстки». «Отказываются от выполнения разверстки» следует читать – «вынуждены брать в руки оружие и уходить в горы» (34, с. 81).

Ю. Папоров, знакомящий нас с очень важными и даже сенсационными архивными документами о так называемом «басмачестве», приходит к выводу: «Сегодня вряд ли найдется простак, который может всерьез поверить, что один английский консул и пусть десяток, даже сотня английских разведчиков (о чем наша историография имеет ничтожно малое количество фактов, а больше рассуждений, что так оно должно было быть) ухитрялись почти на протяжении двух десятков лет вдохновлять движение басмачей.

Действительная причина заключалась в том, что воплощение прекрасных идей рабоче-дехканской власти в Туркестане осуществлялось людьми, не дававшими себе труда понять этот регион, его древней, веками создававшейся культуры, с незаурядной архитектурой, своеобразного аромата поэзией, мощными традициями. Люди эти мерили регион аршином классовой борьбы – «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…», а порой являлись, пользуясь выражением В. И. Ленина, «российскими держимордами» (34, с. 85).

Вместе с тем о самом Заки-Валидове можно было бы дать дополнительную информацию: он был председателем Башревкома, а в 1919 г. представлял РКП(б) на I Конгрессе Коминтерна; кроме того, это был уникальный ученый, получивший и мусульманское, и русское, и западноевропейское высшее образование, занимавший пост профессора истории в Казанском университете, а затем – декана исторического факультета Стамбульского университета; Заки-Валидов – востоковед с мировым именем, которому мы, в частности, обязаны открытием знаменитой рукописи «Путешествия Ибн Фадлана на Волгу» (Х в.) с первым упоминанием русов и точным этнографическим описанием их обычаев и уклада жизни (не говоря о волжских булгарах, к которым он собственно и ехал); был он одновременно и членом Турецкого парламента (меджлиса). А то, что ему удалось в 1920 г. бежать в Туркестан, продлило ему жизнь, и он умер в 1969 г. в возрасте 79 лет естественной смертью (в отличие от большинства упоминаемых здесь лиц).

Таким образом, и знакомство Султан-Галиева с Заки-Валидовым не бросает особенно мрачной тени на его политический портрет, как того хотели устроители совещания.

«Материалы совещания, – пишет A. B. Антонов-Овсеенко, – пролежали в ожидании света более полувека. Что же происходило на этом секретном совещании? Сначала – доклад от ЦКК В. В. Куйбышева об антипартийной и антигосударственной деятельности Султан-Галиева. Не доклад от имени Политбюро или ЦК РКП(б) о реализации решений партсъезда по национальному вопросу, а грубый окрик контрольной комиссии.

Задумав этот административный трюк, Сталин предвидел возможные возражения членов ЦК. Поэтому и Куйбышев, и председательствующий на совещании Каменев (опять он!), и председатель татарских большевиков Ибрагимов (речь идет с Галимджане Ибрагимове – А.С.) не забыли упомянуть о революционных заслугах обвиняемого, сослались на авторитет, которым он пользовался в Татарской Республике… Зачем же сразу – к стенке? Сначала надо ошельмовать Султан-Галиева, пустить в ход политическую этикетку «султангалиевщина», потолковать о националистическом уклоне, переходящем в измену, напомнить к слову об исключении из партии 300 «уклонистов» – этого за глаза хватит, чтобы запугать строптивых нацменов» (4, с. 101). Галимджан Ибрагимов выступил о предложением допросить каждого султангалиевца и тех из них, кто не заявит, что Султан-Галиев – контрреволюционер, гнать из партии (Г. Ибрагимов, больной, был арестован как националист в 1937 г. и в январе 1938 г. умер в Казанской тюрьме).

Среди других выступавших был Д. З. Мануильский, который точно в соответствии со сверхзадачей, поставленной перед совещанием Сталиным, «взялся поучать участников совещания, что надо-де извлечь из «дела Султан-Галиева» урок: не задумываясь о великодержавном шовинизме, активно бороться с местными националистическими уклонами – точно в соответствии с антиленинской установкой генсека. Нет, Мануильский не против решений XII съезда партии, он даже готов приветствовать их. Жаль только, что они, эти решения, развязали на местах «национальную стихию». Нельзя же, товарищи, превращать решения съезда в некую «хартию вольностей» для нацменьшинств» (4, с. 101).

Сталин выпустил также на сцену С. Сеид-Галиева, земляка Султан-Галиева, отличавшегося чрезвычайно ортодоксальными взглядами, дисциплинированного исполнителя директив центра, а потому занимавшего самые высокие посты в партийных и государственных органах Екатеринбурга, Татарстана, Крымской Татарской Республики и РСФСР. Из сообщений агентуры генсеку было известно, что Сеид-Галиев не прочь с обвиняемым свести личные счеты. «В ходе реализации продразверстки в Татарии Сеид-Галиев допустил вопиющее неравенство при обложении русских и татар. И когда недовольные восстали, Сеид-Галиев объявил это восстание контрреволюционным (кое-кто в провинции уже усваивал сталинские методы). По настоянию Султан-Галиева неумелого администратора отозвали из Татарской Республики. Теперь, на совещании, обиженный мог без помех отыграться на Султан-Галиеве» (4, с. 102). (Несмотря на всю свою преданность центру, Сахибгарай Сеид-Галиев был арестован в 1938 г. и расстрелян в 1939).

Но на совещании слышались и критические голоса. «Акмаль Икрамов (в то время секретарь ЦК Узбекской компартии – А. С.) упрекнул ЦК в отсутствия подлинной идейно-воспитательной работы на национальных окраинах, в увлечении циркулярами. Фрунзе разоблачал маневр с докладом ЦКК, позволившим сместить акцент в сторону «формально-юридическую». Он обратил внимание на стремление раздуть «дело Султан-Галиева» в ущерб главному – борьбе с великодержавным шовинизмом» (4, с. 102). Бескомпромиссным было выступление Скрыпника, который прямо указал на то, что некоторые участники совещания стремятся использовать «дело Султан-Галиева» для коренного изменения национальной политики партии в разрез с линией, намеченной XII съездом РКП(б). Замечание украинского большевика получило одобрение Троцкого: «Совершенно верно!» Но этой репликой дело у него и ограничилось.

«Затем выступил представитель от Туркестана Т. Р. Рыскулов. Незадолго до ареста Султан-Галиев знал, что против него затевает ГПУ. Ни о какой тайной организации он не помышлял, он хотел выступить совместно с другими товарищами на съезде Советов в защиту разумной политики на национальных окраинах. Об этом он написал Рыскулову, а тот изложил содержание письма делегатам совещания (4, с. 102). По содержанию своему это письмо было, по всей видимости, аналогично тому, которое перехватило ГПУ.

Особого рассмотрения заслуживает, конечно, речь Сталина.

«Я слушал, – заявил он, – некоторых товарищей, говоривших о том, что я Султан-Галиева предупреждал, когда я получил возможность познакомиться с его первым конспиративным письмом на имя, кажется, Адигамова, который почему-то молчит и не выступает, хотя раньше всех и больше всех должен был бы высказаться именно он» (10, с. 302). Использование слова «конспиративное» применительно к письму сразу наводит на мысль, что у Сталина не все благополучно с разоблачительными фактами и аргументами, раз он вынужден прибегать к абсурдному словоупотреблению (существует тайна переписки, значит, любое письмо – тайное, «конспиративное»), только бы внушить своим слушателям мысль о преступном характере султангалиевской переписки.

Что же мы узнаем о содержании этого «тайного» письма. «Его первое конспиративное письмо, – продолжает генсек, – говорит о том, что он, Султан-Галиев, уже порывает с партией, ибо тон его письма почти белогвардейский, ибо он пишет о членах ЦК так, как могут писать только о врагах» (10, с. 302). Перед нами опять прием нечистоплотного морально оратора, знающего слабую доказательную силу имеющихся у него фактов, а потому сообщающего слушателям не сами факты, а собственное свое их толкование. Что письмо не содержало в себе ничего особенно «антипартийного», как об этом писал в своей записке Султан-Галиеву Сталин, явствует из ответа Султан-Галиева, который в передаче генсеком звучит так: «Он с большим смущением ответил мне, что я введен в заблуждение, что он действительно писал Адигамову, но писал не то, а что-то другое, что он как был, так и остается партийным человеком и дает честное слово и впредь оставаться партийным» (10, с. 303). Хотелось бы знать: сам Султан-Галиев ни с того, ни с сего стал клясться и впредь оставаться партийным, или он это сделал по провокационному предложению Сталина?

После случившегося Султан-Галиев, как на его месте поступил бы любой другой, в следующем письме, «обязывающем» Адигамова «установить связь с басмачами и их лидером Валидовым», предлагает своему адресату уничтожить послание. Сталин комментирует это так: «Получилась, таким образом, подлость, получился обман, заставивший меня прервать с Султан-Галиевым всякую связь… и я не считал возможным говорить с ним, несмотря на то, что он несколько раз порывался зайти ко мне «побеседовать» (10, с.303). Глава партии, оскорбленная невинность, «подлостью» считает не то, что он перлюстрирует письма своего соратника, а то, что этот последний, убедившись, что за ним ведется слежка, принимает естественные меры предосторожности.

«Меня упрекали «левые» товарищи еще в начале 1919 года, что поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, жалею, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом. Я, действительно, считал своей обязанностью поддерживать его до поры до времени. Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, – как же после этого не дорожить ими», – лицемерно вздыхает Коба, будто позабыв, что и сам по происхождению не петербуржец и не парижанин.

Таким образом, для обвинительного заключения основная часть речи Сталина содержит практически нулевую информацию. В этом же смысле примечательны его реплики на выступления в защиту обвиняемого.

О выступлении Рыскулова: «Я слушал Рыскулова и должен сказать, что его речь была не вполне искренняя, полудипломатическая (голос: «Верно»), и вообще его речь производит тяжелое впечатление. Я ожидал от него большей ясности и искренности. Что бы ни говорил Рыскулов, ясно, что у него лежат дома два конспиративных письма Султан-Галиева, которых он никому не показывал, ясно, что он был связан с Султан-Галиевым идейно… Речь идет об идейной, идеологической связи с султангалиевщиной. Но что такая связь у Рыскулова о Султан-Галиевым была – это ясно, товарищи, этого не может отрицать сам Рыскулов. Но разве не настало время для того, чтобы здесь, с этой трибуны, отмежеваться, наконец, от султангалиевщины решительно и без оговорок? В этом смысле речь Рыскулова была полудипломатической и неудовлетворительной» (10, с. 304-305).

Я намеренно привел эту пространную выдержку, чтобы можно было убедиться в полной уверенности Сталина уже в то время, что ему все позволено, что его никто не одернет за введение термина «султангалиевщина» без малейшей попытки дать обозначаемому им понятию определение или объяснение. Зато повторяется полюбившееся ему своей неопределенностью выражение «полудипломатическая речь». С этой «дипломатией» мы встречаемся и в заключительном слове Сталина. «Дипломатическая, неискренняя речь» – у Енбаева, который с группой татарских работников обращался в ЦК после ареста Султан-Галиева с требованием немедленного освобождения с полным ручательством за арестованного. «Сплошная дипломатия» – речь Фирдевса.

Примечательна реплика на выступление Скрыпника: он-де стремится «перед лицом основной задачи – борьбы с великорусским шовинизмом, представляющим главную опасность, затемнить другую опасность – опасность местного национализма» (10, с. 335). И этот человек не постеснялся заявить основным вопросом порядка дня для совещания свой доклад «Практические мероприятия по проведению в жизнь резолюции XII съезда партии по национальному вопросу».

Резолюция совещания, стенографический отчет о котором никогда не публиковался, по высказыванию А. Беннигсена, может быть причислена к жанру детективной литературы (16, с. 653). Но дедуктивный метод позволяет нам прийти к категорическому выводу: у обвинителей не было на руках никаких доказательств таких преступлений Султан-Галиева, за которые его можно было бы арестовать как контрреволюционера. Если бы такие доказательства были, они непременно были бы приведены на совещании. А если бы они были приведены, то никто не осмелился бы так смело выступить в защиту разоблаченного антипартийца и антисоветчика.

««Дело Султан-Галиева» – политическая провокация, проведенная Сталиным на вполне профессиональном уровне, с участием ГПУ, под идейным покровительством Каменева и Зиновьева, при демонстративном нейтралитете Троцкого… На том совещании Сталин продолжал отработку методов управления партией. А управлять для него всегда означало подавлять. Скрыпник обронил вещие слова: «Я опасаюсь, чтобы сама постановка дела Султан-Галиева в настоящем совещании не привела бы к какому-нибудь сдвигу нашей линии». А сдвиг уже произошел. И не только «линии». Уже тогда стали проявляться такие особенности сталинского периода партийной жизни, как неискренность и политиканство» (4, с. 103).

Слушание «дела Султан-Галиева» на Четвертом совещании можно рассматривать также как репетицию к громким процессам 30-х годов, а самого обвиняемого – как первую жертву сталинизма. Пока еще бескровную.

По окончании работы совещания «контрреволюционер» Султан-Галиев был выпущен на свободу. Некоторые полагают, что своей свободой и даже жизнью он обязан тому, что покаялся – признал незаконность того, что, будучи членом коллегии Наркомнаца, предложил Адихамову, возглавлявшему тогда Наркомпрос Башкирии, через кого-нибудь или посредством шифрованной переписки войти в контакт с Заки-Валидовым, не поставив об этом в известность Советское правительство. Думается, что освобожден он был потому, что отведенную ему роль сыграл – дал имя и положил начало запланированной кампании по утверждению в национальной политике централизма путем усмирения и устрашения местного государственного и партийного аппарата в ходе борьбы с националистическим уклоном.

По данным И. Тагирова, Султан-Галиев, арестованный на работе 4 мая 1923 г. и в тот же день исключенный из рядов партии Центральной Контрольной Комиссией РКП(б), находился под стражей более месяца и под конвоем приводился из тюрьмы на совещание. После освобождения работал в разных учреждениях, бывало, ходил и без работы, и тогда кое-кто из старых друзей собирал ему по пятерке денег на прожитие. Известно, что одно время он работал в области потребкооперации, сотрудничал в газете «Кооперативная жизнь». По другим сообщениям, он был послан в Грузию, снова арестован в 1924 г., а затем возвращен в Москву.

Все советские публикации, посвященные разоблачению «султангалиевшины», говорят о его «программе», будто бы разработанной осенью 1923 г. и написанной (по-татарски) где-то между 1923 и 1928 гг. под названием «Некоторые соображения об основах социально-политического, экономического и культурного развития тюркских народов». Обширные выдержки из нее приводятся в сборнике «Против контрреволюционной султангалиевщины» (38), в книгах А. Аршаруни и X. Габидуллина «Очерки панисламизма и пантюркизма в России» (39) и Л. Рубинштейна «В борьбе за ленинскую национальную политику» (40). Об этой программе говорится также в статье упоминавшегося уже Таболова «Социалистическое наступление и активизация буржуазных националистов», опубликованной в газете «Правда» 4 ноября 1929 г. «Но эту программу, – замечает И. Тагиров, – по сей день никто в руках не держал и в глаза не видел» (11, с.171).

С мифической программой связывали деятельность не менее мифической тайной организации. С существованием последней связывали любые контакты между представителями национальных республик и областей, рабочие совещания их накануне партийных съездов и съездов Советов. Вот как «деятельность» этой организации живописуется в книге «Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы»:

«Ведущую роль в этой организации играли татарские националисты. Они задавали тон в работе, инструктировали единомышленников, ставили перед ними конкретные задачи, договаривались о совместных действиях. Султан-Галиев постоянно информировал башкирских, туркестанских, крымских и других националистов, давал им рекомендации, какую проводить линию. В декабре 1922 г. он устроил в Москве нелегальное совещание ряда делегатов X Всероссийского съезда Советов из восточных республик, на котором согласовывался вопрос о совместных выступлениях на съезде. Выполняя решение этого совещания, несколько делегатов выступили с националистическими требованиями на заседании партийной фракции X Всероссийского съезда. Аналогичную подготовку к организованному выступлению националисты вели и перед XII съездом партии, который обсуждал национальный вопрос» (2, с. 135).

По утверждению М. Абдуллина и С. Батыева, после Четвертого совещания ЦК «султангалиевский центр» направлял деятельность подпольных организаций в Казани, Крыму и Астрахани, вербовал новых членов. «В условиях, когда партия вела ожесточенную борьбу против троцкистско-зиновьевской и бухаринской оппозиций, султангалиевцы пошли на сближение с антипартийными элементами. Одновременно они укрепляли связи с заграницей. Через крымских националистов султангалиевцы были связаны с правящими кругами панской Польши, а через среднеазиатских басмачей и белоэмигранта Г. Исхаки – с английским генеральным штабом. Используя свое служебное положение, единомышленники Султан-Галиева передавали капиталистическим державам секретные документы, постановления ЦК партии и Советского правительства. Все это делалось в надежде на нападение в ближайшие годы международного империализма на СССР и расчленение его в будущем на отдельные государства» (2, с. 136).

В глазах борцов с «султангалиевщиной» проповедующая ее подпольная организация превращалась в копию РКП(б) – со своим ЦК во главе с Султан-Галиевым, в который будто бы входили К. Мухтаров, К. Мансуров, Енбаев, Р. Сабиров, В. Исхаков, М. Будайли, М. Бурундуков. Центры ее, предположительно, находились в Москве и Казани; в этих городах и в Крыму проходили периодические конференции султангалиевцев. К тайному руководству организации причисляли казахов А. Байтурсуна, А. Букейханова, М. Дулатова, Т. Рыскулова, И. Садвокасова и др., узбеков Ф. Ходжаева, А. Икрамова, крымских татар В. Ибрагимова и Фирдевса. Через несколько лет все они были физически уничтожены Сталиным.

Из краткой характеристики мифотворчества, связанного с деятельностью подпольной организации султангалиевцев, очень рельефно проступают лики времени в последовательной смене этапов эволюции сталинизма, с помощью лжи и террора прокладывавшего путь казарменному централизму командно-административной системы. Сначала просто фракционная деятельность, потом подпольный центр, затем, когда возникли мифы всевозможных Промпартий, Крестьянских партий и т.п., этот центр превращается фактически в самостоятельную политическую партию, затем связи с «рабочей оппозицией», с троцкистами, сотрудничество со спецслужбами Польши, Англии, Германии, Японии. Впрочем, некий Р. Муслимов уже в июле 1923 г. на совещании по национальному вопросу, состоявшемся в Казани сразу после Четвертого совещания ЦК РКП(б), охарактеризовал «султангалиевщину» как разновидность фашизма (11, с. 170; это выступление можно считать предвестием широко распространившегося вскоре местного сервилизма, опережавшего центр в борьбе с проявлениями «буржуазного национализма». – А. С.), благо что на самом московском совещании понятие султангалиевщины так и осталось невыясненным.

Но суть борьбы с этим феноменом была отлично понята и в центре и на местах. В мае 1924 г. на IX татарской областной партконференции было объявлено, что опасность великорусского шовинизма – не что иное, как миф, изобретенный местными буржуазными националистами для прикрытия собственных подрывных действий. Шовинистические тенденции, заявил русский делегат Морозов, – чистое изобретение татарских «правых», среди русских коммунистов их не существует. Но подобные выступления только усугубляли трения на почве национальных отношений, так что однажды, во второй половине 20-х годов, 10 татарских народных комиссаров даже объявили стачку и отправились в Москву, чтобы передать ЦК партии жалобу на русских коммунистов Татарстана, которых они обвиняли в шовинистической политике, направленной против национальных интересов республики.

По мнению А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, этот демарш стал непосредственной причиной второго ареста Султан-Галиева в ноябре 1928 г. Суд над ним состоялся в 1929 г. Приговоренный к 10 годам лагерей, он был отправлен будто бы на Соловки, где его следы теряются навсегда.

Согласно другим данным, отбыв срок, Султан-Галиев выходит в 1939 г. на свободу, но ему запрещается проживать в Казани, Москве, других столицах, заниматься журналистской деятельностью, и он обосновывается в Куйбышеве. Еще по одной версии, он подвергся повторному аресту в 1941 г. и вскоре, в 1942 г., был казнен в тюрьме (18, с. 242-243).

Как сообщает И. Тагиров, ныне здравствующий в Москве химик, член-корреспондент АН СССР И. З. Торбов в ходе репрессий 1938 г. оказался в Казанской тюрьме, где встречался с Султан-Галиевым. По словам И. З. Торбова, Султан-Галиев рассказывал ему, как его допрашивали чекисты по 20 часов кряду, как он терял сознание, а приходя в себя, вновь подвергался допросу. Но был ли это действительно Султан-Галиев? (11, с. 173).

Существует даже версия, согласно которой Султан-Галиев был жив еще в 1952 г., получил по распоряжению Сталина комнату в Москве, где готовил ему какие-то материалы. Наконец, можно назвать еще одну версию, что Султан-Галиев, отбыв срок, поселился в Саратове, где написал заявление с просьбой принять его в Союз писателей. «Политические взгляды Султан-Галиева, – замечают А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, – после 1923 г. известны лишь по критическим выступлениям его противников, которые охотно смешивают собственные идеи Султан-Галиева с идеями его товарищей, нередко отличными от них, или с идеями настоящих буржуазно-националистических лидеров, высказываемыми в эмиграции» (18, с.220). К этому надо добавить, что и идеи товарищей Султан-Галиева оказываются часто фальсифицированными, а в «султангалиевщине» в ходе вакханалии борьбы с местным национализмом обвинялись люди совершенно различных политических и культурных ориентаций, включая противников Султан-Галиева и людей, которые не имели представления о его взглядах. Тем не менее и отечественные, и зарубежные исследователи воспринимают «султангалиевщину» не как фикцию, способную в лучшем случае служить метафорой, а как реальность, реализуют метафору и, более того, проецируют ретроспективно на его воззрения до 1923 г. набор контрреволюционных концепций, сфабрикованных за последующие годы охоты на ведьм.

Борьба с «султангалиевщиной» достигает апогея в то время, когда в стране развертываются массовые репрессии против различных оппозиционеров эпохи «великого перелома». Примерно через месяц после ареста Султан-Галиева в 1928 г. были репрессированы многие «правые», в том числе председатель ЦИК Татарстана К. Мухтаров, первый секретарь Татарского обкома партии Р. Сабиров, а затем «единомышленники» Султан-Галиева, обвиненные в создании «контрреволюционной, антисоветской, антикоммунистической и антирусской» партии, ставящей целью свержение диктатуры пролетариата и установление капиталистического строя, связанной с басмачеством, белоэмигрантскими кругами и английским империализмом. Вскоре почти все они были расстреляны.

«Враждебная деятельность султангалиевцев, – пишут М. Абдуллин и С. Батыев, – получила должную оценку партии. В резолюции бюро Татарского обкома ВКП(б), принятой 26 сентября 1929 г., она с полным основанием квалифицировалась как «часть общего буржуазного фронта», которая «выполняет в условиях национальных республик работу по подрыву братского союза между трудящимися угнетенных прежде национальностей и революционным пролетариатом для того, чтобы обеспечить победу реакции и контрреволюции» (2, с. 186).

В резолюции, принятой пленумом Татарского обкома партии 10 ноября того же года, утверждалось, что с идеологическим и организационным разгромом «султангалиевщины» борьба с национализмом не прекращается. XV областная партконференция (июнь 1930 г.) в своей резолюции заявляла, что «идейный и организационный разгром контрреволюционной султангалиевщины, успехи в борьбе с пережитками великодержавного шовинизма и местного национализма» в сочетании с повышением активности парторганизаций в проведении ленинской национальной политики «создают благоприятные условия для более быстрых темпов преодоления хозяйственной и культурной отсталости трудящихся татар и нацмен» (2, с.136). Нравственное и интеллектуальное растление достигает предела: ритуальная формула, долженствующая свидетельствовать о верности ленинскому курсу в национальной политике, – «борьба с пережитками великодержавного шовинизма и местного национализма», формула, указывающая на необходимость борьбы прежде всего с великодержавным шовинизмом, поскольку именно он определяет развитие национализма в рамках отношения «центр-периферия», произносится в обстановке беспрецедентно массовой расправы со всеми, к кому хоть с минимально правдоподобным основанием можно было бы приклеить ярлык буржуазного националиста.

В августе 1929 г. ликвидируется Общество татароведения, большинство его руководителей вскоре арестовываются и расстреливаются. Весной 1930 г. заявлено о раскрытии националистической организации в Восточном педагогическом институте в Казани, а осенью – еще одной – среди татарских писателей. Представителями султангалиевщины в татарской литературе объявляются Н. Исамбет, Ф. Бурнаш, С. Сунчаляй,
Г. Минский, Г. Кутуй, А. Шамов, Ш. Маннур, Ф. Карими, С. Кудаш и др. В 1932 г. «гнезда султангалиевщины» обнаруживаются в Союзе татарских пролетарских писателей и Татгосиздате. В мае 1930 г. начинается охота на султангалиевцев в Башкирской парторганизации, продолжавших настаивать на необходимости объединения своей республики с Татарской. Чистки среди татарской и башкирской интеллигенции под флагом борьбы с «султангалиевщиной» продолжаются до 1938 г. Среди «разоблаченных» оказывается и Галимджан Ибрагимов. «Последним гнездом султангалиевщины» становится Татарское общество воинствующих безбожников, председатель которого Б. Мансуров, старый друг Султан-Галиева, был осужден в 1937 г. и вскоре расстрелян.

Борьба с мусульманскими националистами, начатая в Татарии и Башкирии, продолжалась в других республиках. В Крыму был арестован председатель СНК Крымско-Татарской Республики и бывший руководитель партии Милли Фирка В. Ибрагимов, который был осужден и расстрелян в январе 1928 г. как контрреволюционер и платный агент империализма. После этого началась массовая чистка среди крымско-татарской интеллигенции, продолжавшаяся до 1937 г. и ликвидировавшая всю культурную элиту peспублики, включая лучших писателей Х. С. Айвазова и У. Акчокраклы.

В Азербайджане первая чистка – среди бывших деятелей партии «Гуммет» – проводилась в 1929-1930 гг. Волна физической ликвидации «национальных коммунистов» поднялась в 1933 г. сразу после кончины Наримана Нариманова, который уже посмертно был заклеймен как «предатель, агент-провокатор, уклонист и буржуазный националист». Его товарищи, бывшие гумметисты, в большинстве своем исчезли во время чисток, длившихся до 1938 г. Среди их жертв были председатель ЦИК Азербайджана С. М. Эфендиев, председатель СНК республики Д. Буният-заде и др.

В Казахстане, где на политической сцене преобладали соратники Султан-Галиева, кризис разразился в 1928 г. Он совпал с осуществлением преступной программы насильственного перевода кочевников к оседлости, стоившей жизни более миллиона казахов. «Антинационалистическая» кампания длилась 10 лет, нанося удары как по бывшим руководителям Алаш Орды, таким, как А. Букейханов, М. Дулатов, А. Байтурсун, так и по ее противникам – Т. Рыскулову, И. Садвокасову и др.

В Туркестане уничтожение национальных кадров началось несколько позже, будучи задержано «басмаческим» движением, продолжавшимся до середины 30-х годов. Жертвами «антинационалистических» кампаний стали писатели М. Кари, А. Фитрат, Чулпан, бывшие младобухарцы, младохивинцы и коммунисты, в том числе председатель СНК Ф. Ходжаев, первый секретарь Компартии Узбекистана А. Икрамов, которые были приговорены к расстрелу на московском процессе 1936 г.

И ни одного расстрела, ни одного процесса, ни одного дела, связанного с великодержавным шовинизмом, борьба с которым объявлялась задачей партии номер 1 в области национальной политики.

Часть единомышленников Султан-Галиева, однако, осталась вне пределов досягаемости для карательных органов СССР. Это были иностранные революционеры, среди них Мобендра-Нат Рой, Султан-заде и Тан Малака, учившиеся в начале 20-x годов в КУТВе. Первый из них вместе с голландцем Снеевлиетом, тоже слушателем КУТВа, на II Конгрессе Коминтерна весной 1920 г. защищали Тезисы о первостепенной роли революции на Востоке, сходные с тезисами Султан-Галиева.

Здесь следует отметить, что в зарубежной литературе последователями Султан-Галиева часто принято считать деятелей, так или иначе заявляющих о возможности соединения коммунистических убеждений с исламом. Более того, сторонниками Султан-Галиева считают себя подчас и сами эти деятели, поскольку издавна сложился именно такой стереотип султангалиевизма.

К таким «султангалиевистам» относят обычно Тан Малаку, ветерана партии «Сарекат Ислам». На III Конгрессе Коминтерна в 1921 г. он заявил: «… враждебность к исламу и панисламизму, проявившаяся на II Конгрессе Коминтерна в прошлом году, имела пагубные последствия для развития коммунизма в Индонезии» (18, с. 274). Дело в том, что к этому времени отношения руководителей только что созданной коммунистической партии Индонезии с лидерами «Сарекат Ислама» осложнились в связи с выходом 14 профсоюзов, руководимых коммунистами, из федерации профсоюзов. В 1923 г. Тан Малака был избран председателем компартии Индонезии и тогда же был выслан из страны голландскими властями. Тан Малака, до 1927 г. являвшийся уполномоченным Коминтерна по странам Юго-Восточной Азии, на XI Конгрессе Коминтерна порвал со Сталиным, обвинив его в желании вынудить индонезийских коммунистов следовать самоубийственной по сути дела антиисламской политике в такой глубоко религиозной стране, как их родина. Тан Малака был объявлен уклонистом и троцкистом и исключен из рядов компартии, но вскоре создал новую коммунистическую партию. В 1948 г. основал революционную партию «Мурба» («Пролетариат»), возглавил партизанскую войну, был схвачен и казнен 16 апреля 1949 г.

Известный египетский социолог, специалист в области идеологических течений в афро-азиатском регионе, А. Абд аль-Малик, касаясь «авторитетной линии» преемственности в теоретическом обосновании национально-освободительной и социальной революций в «третьем мире» «от Султан-Галиева, Тан Малаки и М.-Н.Роя до Мао Цзэдуна и Хо Ши Мина», проводит сопоставительный анализ взглядов трех первых революционеров, которых он характеризует как «марксистов-националитариев», борцов против европоцентризма в марксизме на первых конгрессах Коммунистического интернационала. Позицию Тан Малаки Абд аль-Малик характеризует как «правую», Роя – как «левую», а Султан-Галиева – как «центристскую», приводя при этом типические для каждого из них тексты.

Для характеристики Тан Малаки выбраны его слова, произнесенные на IV Конгрессе Коминтерна: «Прежде всего, что такое панисламизм? Когда-то панисламизм имел исторический смысл, а именно, – что ислам должен с мечом в руке завоевать весь мир. Но сейчас панисламизм означает на самом деле нечто совершенно другое – национально-освободительную борьбу, ибо ислам весь – для мусульманина. Это не только религия, это – государство, экономика, сельское хозяйство и все остальное. Поэтому панисламизм ныне есть братство всех мусульманских народов, это освободительная борьба, борьба не только арабского народа, но и индийского, и яванского, всех угнетенных мусульманских народов» (13, с. 296).

Рой представлен текстом, восстановленным после пересмотра его деятелями Коминтерна и критических замечаний Ленина.

«Первый тезис: европейский капитализм черпает силы не столько из промышленных европейских стран, сколько из своих колониальных владений.

Критика и переработка: один из основных источников, откуда капитализм черпает свои главные силы, находится в колониальных и зависимых странах.

Второй тезис: европейский рабочий класс смог бы низвергнуть капиталистическую Европу только тогда, когда бы этот источник (т.е. колониальные прибыли) был перекрыт.

Критика и модификация: сверхприбыль, получаемая от эксплуатации колоний, – главная опора европейского капитализма, и пока последний не будет лишен этого источника сверхприбыли, европейскому рабочему классу будет трудно свергнуть капиталистический строй.

Третий тезис: колониализм, несомненно, препятствовал социальному и экономическому развитию колониальных и зависимых стран, мешая им достичь уровня Европы и Америки.

Критика и переформулировка: иностранный империализм, силой навязанный восточным народам, препятствовал им развиваться социально и экономически бок о бок со своими братьями в Европе и Америке» (13, с. 297).

«И вот теперь – Султан-Галиев, который, как я полагаю, дает направление, призванное стать направлением марксизма на трех континентах, начиная с этой эпохи» (13, с. 297).

Его позицию Анвар Абд аль-Малик иллюстрирует известным рассуждением в статье «Социальная революция и Восток», где руководители Октябрьской революции упрекаются в односторонней ориентации на Запад: «Осуществление задачи развертывания Октябрьской революции в международно-социалистическую представлялось им в механической передаче энергии российской революции непосредственно на Запад, т.е. в ту часть земного шара, где, как казалось, наиболее остро и рельефно выступают противоречия классовых интересов пролетариата и буржуазии и где поэтому имеется более или менее твердая почва для развития классовой революции. Восток же с его закабаленным западноевропейской буржуазией полутора- миллиардным населением в этом отношении был почти совершенно забыт» (26, с. 16).

Кроме того, приводится высказывание Султан-Галиева, относящееся к 1923 г., о мусульманских народах, которые по своей экономической бедности суть «пролетарские нации», и о том, что национальное движение этих народов «имеет характер социалистической революции». «Эти, можно сказать, эпизодические или «отдельные» высказывания 1923 г., – пишет Абд аль-Малик, – были недавно подхвачены таким первостепенной важности текстом, каковым является «Манифест» Гевары», в котором автор говорит от имени эксплуатируемых народов трех континентов, а не от имени их коммунистов (13, с. 298-299).

Вместе с тем египетский социолог приходит к парадоксальному выводу о близости точек зрения «марксистов-националитариев» и Сталина, утверждавшего тезис о построении социализма в отдельно взятой стране: «Во всех текстах эпохи, даже в своей полемике с Роем, с Султан-Галиевым, который был его главным противником, различие больше тактическое, чем теоретическое; в основном Сталин говорит на том же языке, но от имени своей нации, тогда как другие говорят от имени революции, которую предстоит совершить в других государствах. Если сравнить тексты, то можно увидеть, насколько в ту пору Сталин был близок к этой национальной концепции социализма, в отличие от тезисов, формально принятых Коминтерном. Ибо он уже взял ориентацию на тезис о социализме в одной стране, т.е. о национальном социализме» (13,
с. 300).

Как в случае с «Манифестом» Че Гевары, связь идей Султан-Галиева с воззрениями теоретиков и руководителей революционного движения в странах Азии, Африки и Латинской Америки часто оказываются больше типологическими, чем генетическими. Это, в частности, относится к утверждениям, что китайские коммунисты, включая Мао Цзэдуна и Линь Бяо, развивали идеи Султан-Галиева, касающиеся роли армии на революционном Востоке, противоположности между городом и деревней, окружения мирового города, в котором господствуют империалисты, революционной мировой деревней и перехода ответственности за мировую революцию от рабочих движений Запада к национально-освободительным движениям «третьего мира».

Более определенно может быть прослежена преемственность между воззрениями Султан-Галиева и идеологией национально-освободительного движения в странах мусульманского мира, особенно Северной Африки, включая Египет.

В 1954 г. Ахмеду Бен Белле, например, удалось, находясь в заключении, познакомиться с идеями Султан-Галиева. Причем если в книге А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже (18, с. 277) говорится, что алжирский революционер это сделал, прочитав султангалиевские работы, то в книге того же А. Беннигсена и С. Уимбаша (21, с. 112) утверждается, что он познакомился с воззрениями Султан-Галиева через книгу А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже «Национальные движения у мусульман России: султангалиевизм в Татарстане» (19), «которую он получил из источников, известных авторам». Став алжирским президентом, он неоднократно цитировал Султан-Галиева, а в интервью журналу «Ньюсуик» (13 января 1964 г.) заявил, что на него сильное впечатление произвели идеи «русского марксиста» Султан-Галиева. От Бен Беллы, считают А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, линия преемственности ведет к Хуари Бумедьену и Муаммару Каддафи с его теорией противостояния промышленного Севера и угнетенного крестьянского Юга (18, с. 277-278).

Значимость творчества Султан-Галиева для стран распространения ислама определяется его позицией по отношению к этой религии, хотя сама эта позиция получает, как правило, весьма вольное толкование.

Так, согласно У. Р. Дэрроу, именно Султан-Галиеву принадлежит самая интересная попытка соединить в национализме марксизм и ислам в расчете на возможность ниспровержения международного империализма революционным движением народов Востока. Революция на Востоке, по мысли Султан-Галиева, должна будет рядом черт отличаться от революции на Западе. Во-первых, революционные движения на Востоке должны будут считаться с национальной культурой каждой страны, уважать ее, но никак не отвергать. Помимо прочего, это означало благосклонное отношение к более широким национальным движениям, прежде всего к пантюркизму, объединяющему отдельные национальные культуры. Во-вторых, революционные движения на Востоке должны будут занять гибкую позицию по отношению к исламу – во всяком случае не позицию доктринерского атеизма. «Султан-Галиев был атеистом, но он уважал ислам как молодую и динамичную религию со значительным числом прогрессивных социальных принципов, воплощенных в его доктринах» (22, с. 397). Вместо нападок на ислам, живо напоминающих те, что предпринимались в прошлом миссионерами, необходим союз с прогрессивными элементами в мусульманском духовенстве, чтобы нанести поражение консервативным и реакционным элементам общества. Наконец, судя по султангалиевскому анализу положения и потенциала колониального Востока, он полагал, что авангардом мировой революции мог бы стать Колониальный Интернационал.

«За формулировками Султан-Галиева кто-нибудь, вероятно, может разглядеть идеолога национального освобождения для своего и соседних районов Средней Азии. Именно поэтому вызванные ими движения были безжалостно подавлены советскими. Для наших же целей здесь важно подчеркнуть осуществленный им уникальный и мощный синтез марксизма, национализма и ислама. Это было достигнуто путем творческого преобразования марксизма применительно к фундаментально отличной политической и социальной действительности, в которой жили народы Средней Азии. Его программа действительно имела международное значение, оказывая влияние то прямо, то опосредованно через многие годы после того, как его движение было подавлено, и предваряла ряд течений, которые стали господствующими гораздо позже» (22, с. 397).

Исследователи, знающие, что в марксистской литературе термин «национализм» имеет негативное значение, применительно к воззрениям, подобным султангалиевским, предпочитают говорить, как уже упоминалось выше, «националитаризм», а вместо «националистический» и «националист» – «националитарный» и «националитарист». С этим мы встречаемся в работах А. Абд аль-Малика (14; 13), но использовал их впервые известный французский исламовед М. Роденсон. Последний в этом же контексте рассматривает идеи Султан-Галиева как антитезу представлению западных коммунистов о мусульманах как людях, погрязших в своих религиозных предрассудках, от которых, наступит день, их освободит европейская элита. «В Советском Союзе мусульмане в глазах коммунистических руководителей выступали просто как люди, которые особенно подвержены влиянию традиционалистских предрассудков… Как только будут уничтожены феодальные и буржуазные элементы, будет заложен необходимый фундамент социалистической экономики, а эти предрассудки постепенно исчезнут благодаря «просвещению» более передовым старшим русским братом» (9, с. 81).

Элементы другой концепции, более плюралистической, появились на заре Советской власти. У ее истоков находился Султан-Галиев, который «обрисовал мусульманский мир как особенно восприимчивый к коммунистической идеологии и способный распространять ее благодаря специфическим особенностям ислама» (9, с. 81). Репрессированный у себя на родине, он оказал большое влияние на коммунистов в мусульманском мире, особенно в Индонезии и арабских странах. Значительное число пропагандистов идей Султан-Галиева стали «марксиствующими» националистами либо просто националистами, рассуждающими о социализме.

Последнюю мысль М. Роденсона можно проиллюстрировать статьей советника при Государственном совете Объединенной Арабской Республики М. Ш. аль-Фангари «Роль мусульманской интеллигенции в эволюции марксистских концепций» (23). Аль-Фангари выделяет в идейном наследии Султан-Галиева положения, которые, по его мнению, свидетельствуют о совместимости марксизма с исламом, что делает их близкими принципам «арабского социализма», как они изложены в Хартии национального действия. Согласно Султан-Галиеву, утверждает он, нет обязательной связи между материализмом и социализмом; к социализму могут вести различные пути; с победой революции прекращается классовая борьба; существуют богатые (буржуазные) и бедные (пролетарские) нации; социализм будет иметь успех у восточных (бедных) народов. Сходство между идеями, разработанными Султан-Галиевым, и основоположниками «арабского социализма» неудивительно, так как их источник один – мусульманская идеология.

Исламский бум, которым отмечены годы, последовавшие за антишахской и антиимпериалистической революцией 1979 г. в Иране, вызвал всевозможные возрожденческие движения и способствовал кристаллизации движения «исламских левых» и близких к ним идейных направлений в мусульманском мире. И в этой связи вновь Султан-Галиев привлекает к себе взоры – и самих «исламских левых» и западных исследователей современного «политического ислама».

Султан-Галиев, в частности, привлек внимание главного теоретика «исламских левых» в Египте Хасана Ханафи, ныне декана философского факультета Каирского университета (12). Хасан Ханафи, далекий от безоглядной приверженности ко всему своему, мусульманскому, вместе с тем выступает против европоцентризма и механического следования западным стандартам в духовной жизни, философии, культуре. Культура – не конгломерат идей и ценностей, а система взаимосвязанных элементов, опосредованная всей предыдущей историей своего развития и наличными социально-экономическими структурами. Поэтому, допустим, если на Западе все сильнее слышны голоса, протестующие против сциентизма, культа науки и техники, то это вполне естественно и закономерно; но когда на Востоке находятся люди, начинающие вторить этим голосам и с тем же пылом критиковать сциентизм и техницизм, то это не только неестественно, но и вредно для выполнения стоящих перед странами «третьего мира» задач, ибо они страдают не от культа науки и перенасыщенности техникой, а от нехватки той и другой.

То же самое с атеизмом. Ханафи утверждает, что на Западе атеизм вел к благу чаще, чем религия, поэтому его можно назвать «подлинной верой». На мусульманском же Востоке дело обстоит иначе – люди здесь настолько религиозны, что антирелигиозная пропаганда даже с самыми благими намерениями может привести к обратным результатам. В условиях мусульманского Востока современные идеи в чистом виде, как заимствованные на Западе, могут быть усвоены лишь узким кругом просвещенной элиты; чтобы сделать их достоянием масс, эти идеи необходимо представить как продолжение национальных традиций, прежде всего, разумеется, ислама. «Подлинно верующим» же Ханафи называет человека, думающего о революции, свободе, насущных проблемах дня, о том, как накормить голодного, и именно он может современные идеалы социализма разъяснить народу на доступном ему языке религии.

Эти принципы «исламских левых», по мысли Ханафи, соответствуют идеям Султан-Галиева, относящимся к трактовке социальных ролей христианства и ислама и к избирательному использованию мусульманского наследия. Египетский ученый, подобно редакторам журнала «Ат-Талиа», дополнившим рассмотренную выше статью М. Роденсона своими соображениями относительно вклада Султан-Галиева в мусульманскую культуру, относит даже революционера чуть ли не к основоположникам антиколониалистского панисламизма. В «Ат-Талиа» говорится, что «воззрения Султан-Галиева включали в себя также защиту идеи панисламизма как первой восточной формы антиколониальных движений» (9, с. 81). Хасан Ханафи же утверждает: «Султан-Галиев и аль-Афгани способствовали пропаганде идеи всеазиатского сообщества народов, а во имя создания социалистических мусульманских республик в Азии осуществилось объединение их всех в общем движении, движении за освобождение народов Востока от западного колониализма. Точно так же современные арабские революции под руководством вождя Гамаля Абдель Насера способствовали созыву Бандунгской конференция в 1955 г., затем возникли движение неприсоединившихся государств, Организация солидарности народов Азии и Африки, конференция трех континентов. И все это возвращает нашему национальному сознанию азиатское измерение нашей истории, чтобы мы могли освободиться от пережитков колониализма в нашем национальном сознании и обратиться лицом к Востоку, как мы раньше обращались к Западу» (12, с. 160-161).

О Султан-Галиеве заставляют вспомнить Ханафи и некоторые впечатления от поездки в Среднюю Азию, где, по его убеждению, руководители не понимают, что культура – это система органически связанных между собой элементов. Ислам как важнейшая часть национальной культуры, утверждает он, здесь превращен в субкультуру. Все заполнено коммунистическими лозунгами и призывами, портретами и изваяниями Маркса, Энгельса, Ленина. В идеологическом просвещении масс не уделяется никакого внимания национальной традиции, даже призыв учиться связывается с Лениным. И разве нельзя было установить органическое единство между марксизмом и исламом, взяв марксизм не как атеистическое учение, а как теорию социальной справедливости, освобождения трудящихся, борьбы с колониализмом, эксплуатацией и капиталистическими монополиями? «Почему Султан-Галиев не выступает как культурный помощник в мироощущении мусульман, не находит места в их политическом сознании? Ведь он действительно олицетворяет органическое единство ислама и марксизма» (12, с. 191).

Хасан Ханафи в 1981 г. выпустил первый номер цитированного выше непериодического сборника «Аль-Ясар аль-Ислами» («Исламские левые»), призванного продолжить дело первых журналов мусульманских реформаторов по объединению мусульман для борьбы против «империализма и отсталости», за «свободу и социальную справедливость». В этом номере в качестве программной была помещена статья «отца Иранской революции» Али Шариати «Интеллектуал и его социальная ответственность». В следующем выпуске Ханафи обещал опубликовать три статьи «отца революции третьего мира» Султан-Галиева. Это были бы первые публикации его на арабском языке. Но следующих выпусков сборника не последовало (в беседе с пишущим эти строки Анвар Абд аль-Малик, с 1959 г. работающий в ЮНЕСКО, сообщил, что по линии этой международной организации Ханафи был командирован надолго в Японию, что и остановило издание сборника на первом номере).

Каковы же перспективы влияния Султан-Галиева на духовную жизнь народов «третьего мира»?

На этот вопрос пытаются ответить А. Беннигсен и Ш. Лемерсье-Келькеже, связывая ответ с положением марксизма в афро-азиатском регионе. Прежде, говорят они, отдельные постулаты марксизма охотно воспринимались идеологами национально-освободительного движения, причем некоторые из них, находясь под влиянием коммунистов 20-х годов, свои мысли облачали в марксистские одеяния (это как раз то, что М. Роденсон именует «марксистствующим национализмом»).

Но теперь, в отличие от 20-х годов, марксизм больше не воспринимается как панацея. Революционные и реформистские движения в мусульманских странах Азии и Африки все больше обращаются к исламу и стараются в нем найти политические рецепты, более подходящие к их условиям, чем марксизм. «Все время предпринимаются попытки примирить марксизм и ислам, но уже не «марксизируя ислам», как этого хотел Султан-Галиев, а, скорее, «исламизируя марксизм»» (18, с. 279).

Книга А. Беннигсена и Ш. Лемерсье-Келькеже, которую мы здесь цитируем, писалась в самый разгар войны в Афганистане, поэтому прогноз их таков: «В той мере, в какой облик СССР в мусульманском мире тускнеет, а русские быстро и закономерно обретают образ худший, чем образ любого другого европейца или американца, авторитет Султан-Галиева растет» (18, с. 285). Афганской войны уже нет. Исчезнут, надеемся, и другие факторы, способствующие такому росту авторитета Мирсаита.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Будущий исследователь, настанет час, реконструирует подлинный облик Мирсаита Султан-Галиева – революционера и мыслителя. А пока мы можем констатировать, что в научной или квазинаучной литературе о нем его образ сильно искажен.

В этом повинны в первую очередь отечественные авторы, наперебой стремившиеся очернить Султан-Галиева, чтобы отмежеваться от него или заработать политический капитал. Пользуясь материалами подобного рода сборников, журнальных и газетных статей, в которых домыслы тогдашних обществоведов перемежались с компрометирующим материалом о султангалиевцах, добытым невесть кем, невесть у кого и невесть каким путем, западные исследователи строили свои концепции. А эти последние, становясь достоянием теоретиков национализма в странах «третьего мира», включались в новые концептуальные синтезы, еще более далекие от прототипа.

Но значит ли это, что нынешнего авторитета своего в афро-азиатском мире Султан-Галиев не заслужил? По-видимому, нет. Ибо даже в самых далеких от его помыслов построениях сегодняшних идеологов «третьего мира» сохраняется его гуманистическая мысль: Восток – не задворки капиталистического мира, но он и не задворки мировой революции. Утверждая достоинство восточного человека, он утверждал одновременно приоритет интересов Человека. Это был протест против слепой ориентации на законы исторического детерминизма, приносящей уникальные человеческие судьбы и судьбы целых наций и историко-культурных общностей в жертву безликому Молоху – истории.

В конкретной обстановке начала 20-х годов этот протест вылился в сопротивление сталинскому централизму в национальной политике. Тот же здравый смысл, который побуждал Султан-Галиева призывать большевистских руководителей, все еще вглядывавшихся в западный горизонт в надежде увидеть там первые всполохи мирового пожара, обратить свой взор на революционный Восток, подсказывал ему пагубность патерналистских замашек «старшего брата», подчинения центру народов и народностей, вступивших на революционный путь в первую очередь и по преимуществу для того, чтобы отныне и впредь взять в свои руки собственную судьбу свою, добившись права на самоопределение.

Как и в экономике, в национальных отношениях сверхцентрализация привлекает к себе тех, кто хотел бы решать проблемы высшей математики с помощью правил арифметических действий. Есть надежда, что с принятием, а главное – с претворением в жизнь ленинских начал национальной политики государство наше навсегда избавится от навязанного Сталиным командно-административного метода руководства и в этой области.

Идеи Султан-Галиева как теоретика национально-освободительного движения и социальной революции народов Востока смелы, самобытны и глубоки, хотя и не все они выдержали испытания временем, как и многое из того, что вообще предсказывалось на рубеже 20-х годов. По мере же вовлечения «третьего мира» в глобальный исторический процесс все реже будут отождествлять его с эгоцентрическим национализмом и все рельефнее станет вырисовываться перед его почитателями в афро-азиатском регионе возвышенный гуманизм, универсализм провозглашавшихся им целей и творческий характер поисков ведущих к ним путей.

ПОСТСКРИПТУМ

Высказанная в начале настоящей работы мысль о том, что время в эпоху гласности особенно быстротечно, нашла еще одно подтверждение: работа эта была уже сдана в печать, когда стали известны результаты рассмотрения Прокуратурой СССР и Верховным Судом СССР материалов, связанных с реабилитацией лиц, привлекавшихся к уголовной ответственности по делу так называемой «султан-галиевской контрреволюционной организации» (41, с. 1-2).

Как выяснилось, дело это, возникшее на волне искусственно раздувавшейся борьбы против «национал-уклонизма», было сфабриковано органами ОГПУ в конце 1928 г. М. Султан-Галиев и 76 других граждан, в том числе советских, хозяйственных и научных работников, рабочих, крестьян, кустарей, студентов, были ложно обвинены в том, что принимали участие в контрреволюционной организации, ставившей своей задачей проведение террора и вооруженного восстания в стране. В действительности такой организации не существовало. Несмотря на это, по постановлениям коллегии ОГПУ, принятым в 1930 и 1931 гг., проходившие по этому делу лица подверглись лишению свободы и высылке, а позднее многие из них по тем же в сущности мотивам были привлечены к более жестоким мерам наказания, вплоть до расстрела. Среди расстрелянных был и М. Султан-Галиев. Пленум Верховного суда СССР отменил приговор военной коллегии Верховного суда от 8 декабря 1939 г., по которому М. Султан-Галиев осуждался к высшей мере наказания, и дело на него прекратил за отсутствием состава преступления. Вместе с рядом других осужденных по делу «контрреволюционной организации» и необоснованно исключенных из партии лиц М. Султан-Галиев восстановлен в КПСС.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Абдуллин М., Батыев С. Солтангалиевчелек хәм аны буржуаз яклаучылар // Татарстан коммунисты. – Казан, 1975. — № 1. – С. 67-75. – Татар.яз.
Султангалиевщина и ее буржуазные защитники.

2. Абдуллин М., Батыев С. Татарская АССР: Реальность и буржуазные мифы. – Казань: Татар. кн. изд-во, 1977.

3. Абдуллин М. Татарстанда Октябрь революциясе хәм аны фальсификациялаучеләр//Совет мәктәбе. – Казан, 1975. – № 11. – С.53-58. – Татар. яз.
Октябрьская революция в Татарстане и ее фальсификаторы.

4. Антонов-Овсеенко. И. В. Сталин и его время // Вопр. истории. – М., 1989. – № 1. – С. 82-104.

5. История Коммунистической партии Советского Союза в шести томах. – Т.4, кн.1. – М.: Политиздат, 1970. —
663 с.

6. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.: Политиздат, 1984. – Т.З. – 494 с.

7. Революционная демократия и коммунисты/Отв. ред. Ульяновский Р. А. –М.: Наука, 1984. – 379 с.

8. Революционный процесс на Востоке: История и современность / Отв. ред. Ульяновский Р. А. — М.: Наука, 1982. — 390 с.

9. Рудинсун М. Сурат ал-алам ал-ислами фи Уруба мунзу-л-усур ал-вуста хатта-л-йаум // Ат-Талиа. – Каир, 1970. – № 2. – С. 75-83. – Араб.яз.
Образ мусульманского мира в Европе с эпохи средневековья до наших дней.

10. Сталин И.В. О правых и «левых» в национальных республиках и областях: Речь по первому пункту порядка дня совещания: «Дело Султан-Галиева», 10 июня // Сталин И. В. Соч. – М. :Госполитиздат, 1954. – Т.5. – С.301-306.

11. Тагиров И. Кем ул Солтангалиев? // Казан утлары. – Казан, 1989. – № 4. – С.163-173. – Татар.яз.
Кто он – Султан-Галиев?

12. Ханафи X. Ал-муслимун фи Асийа фи матла ал-кари ал-хамс ашар ал-хиджри // Ал-Йасар ал-ислами. – Каир, 1981. – № 1. – C. 158-212. – Араб.яз.
Мусульмане в Азии в начале XV века хиджры.

13. Abdel-Malek A. La dialectique sociele. – Р:: Seuil, 1972. – 480 р.

14. Abdel-Malek А. Lа pensée arabe contemporaine. – Р.: Seuil, 1970. – 384 р.

15. Bennigsen A. Religion and atheism among Soviet Muslims // Islam in the contemporary world / Ed. Pullapilly C. K. – Notre Dame (Ind.): Crossroads books, 1980. – P.22-238.

16. Bennigsen A. Sultan Galiev, l’URSS et le révolution coloniale // Esprit. – P., 1957. – N 249(4). – P.641- 659.

17. Bennigsen A. Sultan Galiev, the USSR and the colonial revolution // Middle East in transition / Ed. Laqueur W. Z. – N.Y., 1958. – P.398-415.

18. Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. Sultan Galiev, le pére de la revolution tiers-mondiste. – P.: Fayard, 1986. – 307 p.

19. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Les mouvements nationaux chez les musulmans de Russie: Le «sultangalievisme» au Tatarstan. – P., La Haye: Mouton, I960. – 285 p.

20. Bennigsen A., Quelquejay Ch. Der «Sultangalievismus» und die nationalistischen Abweichungen in der Tatarischen Autonomen Sowjetrepublik // Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte. – B., 1959. – Bd. 8. — S.323-396.

21. Bennigsen A., Wimbush S. E. Muslim national communism in the Soviet Union: A revolutionary strategy for the colonial world. – Chicago etc.: Univ. of Chicago press, 1979. – XXII, 267 p. – (Publ. for Middle Eastern studies; N 11).

22. Darrow W. R. Marxism and religion: The case of Islam // Mouvements and issues in world religions: A sourcebook a. analysis of developments since 1945: Religion, Ideology a. politics / Ed. by Fu Ch. W., Spiegler G. E. – N.Y. etc., 1987. – Р.393-416.

23. El-Fangary M. Sh. Rô1e de 1’intelligence musulmane dans 1’evolution des conceptions marxistes // L’Egypte contemporaine. – Le Caire, 1971. – N 343. — P.84-91.

24. Rodinson M. Communisme et Tiers Monde: Sur un précurseur seur oublié // Les temps modernes. – P., 1960-1961. – T.16, N 177. – P. 853-864.

25. Rodinson M. Mark(i)siyye, Marxism // The encyclopaedia of Islam, new ed. – Leiden: Brill, 1989. – Vol.VI, Fesc. 107-108. – P.583-587.

26. Sultan-Galiev M. S. Articles. – Oxfords Soc. for Central Asian studies, 1984. – 80 p. – (Repr. ser. Soc. for Central Asian studies; N 1).

27. Tengour H. Sultan Galiev ou la rupture de stocks; cahiers 1972-1977. – 132 p.

28. Калинин Н. Ф. Казань: Исторический очерк. – Казань: Таткнигоиздат, 1955

29. Волкогонов Д., Казутин Д. Сталин мертв, но не умер еще сталинизм // Московские новости. – 1990. – 25 февр. – № 8

30. Сталин И. В. Выступление на совещании по созыву Учредительного съезда Татаро-Башкирской Советской Республики 10-16 мая 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т.4.

31. Мухарямов М. Рождение Советского Татарстана // Советской Татарии 40 лет. – Казань, 1960

32. Кривогуз И. Судьбы мировой революции // Аргументы и факты. – М., 1989. — № 14(443).

33. Революционная демократия и коммунисты Востока / Отв. ред. Ульяновский Р. А. – М., 1984

34. Папоров Ю. «Белое солнце пустыни?…» // Юность. М., 1990. — № 1

35. Микоян А. Мысли и воспоминания о Ленине. – М., 1970

36. Окунев И. Дом в Трубниковском // Московский комсомолец. – 1989. – 8 сент. – № 206 (15.576)

37. Бажанов Б. Кремль, 20-е годы: Воспоминания бывшего секретаря Сталина // Огонек. – М.,1989. – № 38

38. Контрреволюцион солтангалиевчелеккэ каршы. Казан, 1930

39. Аршаруни А., Габидуллин X. Очерки панисламизма и пантюркизма в России. М., 1931

40. Рубинштейн Л. В борьбе за ленинскую национальную политику. Казань, 1930

41. В Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов // Правда. – 1990. – 31 мая. — № 151 (26.334).